И парадигма движения этих процессов – мне тоже понятна.
Но частный человек всё равно живёт своей частной жизнью, принимая новые правила, от которых никуда не деться.
Он не может только смириться с «игрой без правил».
Вот я – тот самый частный человек, для которого мир «игры без правил» – мир катастрофический.
Это, как будто посередине напряжённой шахматной партии один из игроков берёт вдруг баскетбольный мяч, и лупит им со всей силы по шахматной доске. И считается победителем.
Самым ужасным миром без правил для меня в ту пору были 90-е, когда, как в книжке про «Джельсомино в стране лжецов», всё оказалось буквально наоборот: всё, вчера ещё ценное, вдруг объявлялось совершенно не имеющим цены, а вчера ещё позорное и постыдное – оказывалось вдруг правильным и модным.
Могу сказать, что у меня об этом периоде жизни сохранились разные воспоминания – много и плохих, и очень хороших.
Для меня и моей семьи это вовсе не была сплошная чернота, даже напротив; но и светлым раем всё, тогда происходившее, назвать тоже сложно.
И вообще: начало 90-х – это одна песня, середина – другая, конец – третья.
Но мне понравилось то, как сформулировал свое видение итогов этой акции Максим Соколов, и я позволю себе его процитировать.
«До сих пор 90-е остаются довольно болезненным воспоминанием; они были временем максимально острым, когда рушилась старая жизнь и ее самые базовые начала. Процесс затрагивал практически все население России. В этом плане сложно найти этой эпохе аналог. Отрезок, который мог бы вызвать схожий острый резонанс – это эпоха перелома, 1930-е. Но от 30-х нас отделяет более 80 лет. В живых сознательных свидетелей почти не осталось.
Еще Жорж-Жак Дантон сказал, что революция – это сто тысяч вакансий. Это подтвердила французская революция, это подтвердили и девяностые. Якобинская рубилка для кого-то была расправой, а для кого-то – вакансией, в девяностые были и взлеты по карьерной лестнице, и страшные переломы судьбы.
Человек, который сумел занять вакансию, начинает рассказывать человеку, у которого близкие погибли на гильотине, о том, как в эту пору было хорошо.
Это звучит слишком жестко, но именно так случилось во флешмобе девяностых.
Есть восточная мудрость: «Если ты идешь рядом с хромым, то поджимай ногу, чтобы хромота твоего спутника была не так заметна».
Очевидно, люди, которые говорят о своем процветании в девяностые, этой мудрости не знают».
И всё же каждый смотрит на крушение старого мира со своей колокольни.
Герои сериала «Аббатство Даунтон» – со своей, герои «Хождения по мукам» – со своей, герои фильма «Матрица» – со своей, герои сериала «Йелоустоун» – со своей.
Вот и я вижу это крушение не с трибуны бессмысленной ныне ООН, и не с позиций невероятно странного противостояния США и Ирана, а с позиций профессионального кинематографиста, совершенно не понимающего, например, как могло случиться, что потрясающий уровень актерской игры, невероятное, ни с чем не сравнимое актерское богатство, возникшее во второй половине ХХ века, – вдруг улетучилось, незнамо куда, – словно корова языком слизнула.
Про Голливуд точно не знаю, но, примерно, предполагать могу, что причины – ровно те же, что и у нас.
Сегодня, как мне кажется, популярность киноактера перестала зависеть от того, насколько сильно или слабо он сыграл свою роль. Популярность ныне строго зависит от так называемой «медийности».
И талант тут решительно ни при чём.
Если публике день за днём показывать на экране и в телевизоре лошадиную жопу – то через год, или даже меньше, – лошадиная жопа станет кумиром миллионов.
Это, к сожалению, медицинский факт.
Олег Меньшиков в своём фейсбучном блоге задал вопрос об актерском образовании и об актерском дипломе, который выдают все, кому не лень, и всем, у кого достаточно денег, чтобы заплатить за вот эти вот актерские курсы.
Я считаю, что если это всё за собственный, а не государственный счет, то почему нет?
Но с очень существенными оговорками.
