#представьтесебе
всегда поражала история Галуста Гюльбенкяна — «мистера 5%», нефтяного магната и обладателя коллекции, основу которой он купил на распродажах Эрмитажа. Теперь она поражает ещё больше, ведь то, во что превратился его лиссабонский музей и чем он в эти дни переоткрывается заслуживает если не войти в учебники, то приехать в столицу Португалии.
Гюльбенкян родился в богатейшей армянской семье Стамбула и сделал из нее самую богатую армянскую семью мира. Он получил прозвище «мистер 5%», незаурядными способами забирая их себе от добычи нефти на каждом клочке Ближнего Востока. Так родилась его компания Shell. На этом можно было успокоиться и завещать все детям. Но ему хотелось преумножить капитал и войти в историю благородно.
Искусство — уже тогда было лучшим вложением. Особенно искусство мирового уровня, о распродаже которого помышляли советы. Гюльбенкян стал первым, кого впустили в Эрмитаж выбирать и пополнять казну государства, нуждающегося в деньгах и связях магната. Так у него оказались Рубенс, Рембрандт и ещё под 50 работ.
К ним добавились сотни памятников от Древнего Египта до импрессионистов, которые составили универсальный музей. На отдельный детектив тянет то, как дети коллекционера и Франция лишили себя этого музея, не выполнив его условия. Зато на них охотно подписался португальский диктатор Антониу ди Салазар. Так Лиссабон обзавелся виллой под музей с ботаническим садом.
Почти полвека музей работал и радовал, как подобные музеи типа Коллекции Фрика в Нью-Йорке, Дома сэра Соуна в Лондоне или Архангельским Юсуповых. Это сокровищницы, которые законсервировались после смерти своих меценатов и которые мы любим именно за это и ничего нового от них особо не ждем.
Но грянул гром среди ясного неба, как сюжет излюбленных пейзажей Гюльбенкяна — и его Музей, консервативный музей старого искусства, выдал нечто, что все меняет и продлевает ему жизнь. Это новый Дом современного искусства. И не просто дом, а шедевр авторства японского звездного архитектора Кенго Кумы. Сказать, что он тонко вписал постройку, растворил ее в ландшафте и особо наполнил искусством, — ничего не сказать.
Гюльбенкян, очарованный Японией, оценил бы и выбор самого автора, и его приемов, материалов, а самое неожиданное — запахов, которые воздействуют на нас. Первое, что мы видим, японская энгава — переходная зона между домом и садом. Ее ножки — словно палочки от суши, на которых стоит эта крыша, и которые встретим в экспозициях и в музейном кафе, набирая ими баклажаны и цветную капусту.
Если в кафе нас потом притянут запахи специй, то в сам музей нас уже с дороги увлекает запах рощи эвкалипта. Затем — запах ясеня (священное дерево и для Японии, и Португалии) во входной зоне. И наконец — запах трех видов дубов в экспозициях. Все пропитано ароматом здесь неслучайно подобранных деревьев. Эффект срежиссирован, завладевает нами и водит нас туда, куда надо кураторам. И то, что они показывают, уже становится сильно лучше, а это современное португальское искусство. И только накинувшаяся на нас с ножом с автопортрета Паула Регу в конце выводит из ольфакторного транса и провоцирует провести параллель с Рембрандтом из старого музея.
Его от нового музея отделят сад с ботаническими изысками. Короче, опять — запахи. Они же наполняют и старую экспозицию, только что вышедшую с реконструкции и уже иначе с нами работающую. Выбравшись из ароматического плена, я легла на музейную лужайку между уток и черепашек перевести дух и начала гуглить, есть ли у Кумы Притцкер. Удивилась, что нет, хотя он подарил нам не один выдающийся музей, и поняла, что теперь-то ему не миновать главной архнаграды. А Гюльбенкяну — посмертной славы благодаря созданию музея, переворачивающего сознание и страницу музейной энциклопедии
