Круг у Кожева — это осмысленная Речь (она же Discours), которая должна вместить в себя все сказанное, все сказуемое, само высказывание, его отрицание, еще не сказанное и, наконец, вообще несказуемое (Молчание). Этот круг образует всеохватную Систему Знания, но сам легко может оказаться неразличимо малой и подслеповатой точкой зрения. При этом просто брякнуть из зала, что круг де неполон, мало: это уже часть осмысленной Речи, а значит, нечто, претендующее на место внутри круга. Если отрицание полноты Системы имеет Смысл, изнутри Системы справедлив вопрос, что именно оно означает, и отвести этому Смыслу место внутри себя. Разомкнуть окружность можно лишь по-казав нечто, чего круг не способен в себя включить, и до-казав, что слепое пятно принадлежит кругу, а не глазу возражающего. Получается вызывающее: докажи обратное.
Представим карту: Море Возможного (P — potentiel), Сушу Действительного (A — actuel) и их вместе на карте (S — Savoir-Знание). Карту нельзя свести к описанию уже обследованного участка суши или контуру береговой линии. S в своем предельном развитии — София или, по-кожевски, Sagesse, осуществившаяся Мудрость, которая охватывает и Возможное, и Действительное, и претендует на их понимание. Пусть S знает A без остатка. Полная карта суши еще ничего не говорит о море, начинающемся за ее берегом. Откуда следует, что все Возможное уже вышло на сушу Действительного и морю больше некуда отступать? Даже безукоризненно нанесенная береговая линия не сообщает, обошли мы материк или маленький остров посреди безграничного Моря Возможного. Не начинает ли тогда P играть роль кантовского ноумена — остатка, относительно которого Знание не способно удостоверить собственную полноту? Остров возможного опыта можно измерить до последней бухты и мыса, но за точностью его карты все равно выглядывает море.
Кожев не ждет большого корабля (дураков) — философского парохода, который обследует все море. Ходить по нему можно сколько угодно — хоть с кругосветным лайнером, на котором один за другим как мухи мрут «господа из Сан-Франциско». Мудрец, переставший, наконец, быть просто философом, лишь издалека любящим Мудрость, а Мудростью уже овладевший, остается на берегу и не собирается бродить по нему с пустыми руками в надежде вычерпать ими весь океан. В руках у Мудреца Книга — полная карта Возможного. Чтобы такая карта вообще уместилась в руках, в книге о Канте Кожев меняет сам статус Возможного.
Мир опыта у Канта целиком подчинен природной причинности: поселить в нем Свободу значило бы либо подчинить ее причинам, либо разорвать причинный ряд. Поэтому Свобода получает потустороннюю прописку. Добрый христианин Кант заодно сохраняет запасной выход из мира, в котором человеческое предприятие может не удаться. Карта как будто остается в руках того, кто сам на нее не нанесен. Кожев наносит на карту и самого картографа. То, чего еще нет, помещается в Будущем. Море Возможного остается перед берегом Действительного: Проект намечает в нем будущую сушу, а Действие отвоевывает ее у вод. Свобода получает длительность и протяженность. Прошлое действует на Настоящее природной причинностью, Будущее — Проектом того, чего пока нет. Ничто приходит из Будущего, из еще-не-бытия самого мира. После этого потусторонний адрес Свободе уже не нужен.
