и ногой топнула. Прямо по бисеру, по труду материнскому.
— Ненавижу! Ненавижу эту нужду! Ненавижу тебя! У всех матери — матери, выкручиваются, достают, а ты… Тряпка ты, а не мать!
Тишина в комнате — густая, липкая, как смола.
Надя побледнела до цвета печной побелки. Не закричала. Не заплакала. Только медленно, по-старушечьи, нагнулась, подняла платье с пола, отряхнула несуществующую пылинку и прижала к груди.
— Семеновна, — шепнула она, не глядя на дочь. — Иди, пожалуйста. Нам надо поговорить.
Я вышла. Сердце сжалось. Хотелось схватить ремень и выпороть эту глупую девчонку…
А наутро Надя пропала.
На следующий день Люда ворвалась в медпункт. Лицо — маска, глаза дикие. Спесь исчезла, остался один страх.
— Тетя Валя… Семеновна… Мамы нет.
— Как нет? Может, на работе?
— Нет в библиотеке. Дома не ночевала. И… — голос дрогнул, подбородок задрожал. — И иконы нет.
— Какой иконы?
— Николая Чудотворца. Что в красном углу стояла. Старинная, в серебряном окладе. Бабушка говорила — спасла от войны. Мама всегда говорила: «Это наш последний хлеб, Люда. На самый чёрный день».
У меня похолодело внутри. Поняла: Надя поехала в город. Продать. Чтоб дочке капризной — на «модное» платье. Доверчивая, как дитя.
— Ищи ветра в поле, — выдохнула я. — Ох, Люда, что ты наделала…
Три дня — как в аду. Люда перешла ко мне. Боится в пустом доме. Почти не ест — только воду пьёт. Сидит на крыльце, глаза в дорогу. Каждый мотор — вскакивает, бежит к калитке. А там — чужие.
— Это я виновата, — шепчет ночью, свернувшись калачиком. — Я её убила словом. Валентина Семеновна, если вернётся… я в ногах у неё буду лежать. Только бы вернулась.
На четвёртый день, ближе к вечеру, телефон в медпункте рванул в ухо.
— Алло! Фельдшерский пункт!
— Валентина Семеновна? Из районной больницы. Реанимация.
Ноги подкосились. Упала на стул.
— Что?
— Женщина поступила трое суток назад. Без документов. На вокзале нашли — инфаркт. Очнулась ненадолго. Назвала ваше село и вас. Белова Надежда. Есть такая?
— Жива?! — кричу.
— Пока жива. Но критично. Приезжайте срочно.
Автобус ушёл. Бросилась к председателю — в ногах. Дали «УАЗик» с Петькой.
Люда молчала. Сжала ручку двери — костяшки белеют. Глаза — вперёд, немигающие. Губы шевелятся. Молится. Впервые по-настоящему.
В больнице — запах хлорки, лекарств и той тишины, где жизнь на грани.
Врач — молодой, глаза красные.
— К Беловой? Впущу на минуту. Без слёз! Ей нельзя волноваться.
В палате — писк аппаратов, змеи прозрачных трубок. И — наша Надя.
Боже, краше в гроб кладут. Лицо — пепельное, глаза в тенях, маленькая под одеялом, как девочка.
Люда — и дыхание сбилось. Упала на колени у кровати, лицо в простыню, плечи трясутся. Ни звука. Боится.
Надя — веки приподняла. Взгляд плывёт. А потом рука — в синяках от уколов — дрогнула, легла на голову дочери.
— Людочка… — шелестит, как сухая листва. — Нашлась…
— Мамочка… — Люда целует холодную руку. — Прости…
— Деньги… — палец по одеялу. — Я продала, доча… В сумке… Забери. Купи платье… 💔
Все для Урожая
