Мы, переводчики, сопровождаем своих подопечных в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока окончание контракта не разлучит нас. В магазине, в ресторане, на Мамаевом кургане, у врача, на сцене, в бане — мы всегда рядом, почти как Сбербанк, хотим мы того или не очень. Хотя иногда, если честно, ужасно тянет сделать вид, что я не с ними, они не со мной, я их осуждаю, а вас наоборот. Но нельзя.
Как-то раз возвращалась я с делегацией военных из командировки обратно в Москву. Официально работа уже закончилась, впереди были только дьюти-фри и самолет, но на досмотре кто-то из офицеров подбежал ко мне и сообщил, что боевому товарищу срочно требуется помощь. Сапоги мои еще пребывали во чреве интроскопа, так что пришлось идти как есть, в беленьких носочках. Таков профессиональный долг.
При взгляде на боевого товарища возникали сомнения: то ли он горевал накануне о необходимости отъезда, то ли отмечал окончание командировки. Сомнений не вызывало лишь то, что ночь прошла продуктивно. Глаза у него были стеклянные, оловянные и деревянные одновременно, а поджатые губы еле сдерживали нахлынувшие воспоминания о выпитом и заодно выражали бесконечное презрение ко всему сущему. Особенно к сотрудникам аэропорта, которые что-то от него хотели и не пускали дальше — туда, где можно было расположить усталые телеса на пластиковом стуле, поближе к туалету, добыть себе дункельвайцен и ни о чем не думать до погрузки в самолет.
Но сначала требовалось пройти церберов, а они вежливо просили открыть сумку, насчет которой возмущался рентгеновский аппарат. Просьбу я перевела, молчание принципала мы трактовали как согласие, и сумка распахнула нам свои глубины. Первым делом из нее извлекли бутылку воды. Я лишь вздохнула: о том, что жидкости проносить в самолет нельзя, всех предупредили раз тридцать. Впрочем, вода — это не страшно, ее многие выкидывают только на этом этапе. Бутылка отправилась в мусор. За ней последовал початый тюбик зубной пасты (ну чистил человек зубы перед выходом и сунул пасту куда попало, с кем не бывает!) и флакон одеколона (эх, «Creed», почти полный, вот жалость!).
Жалости мне хватило ненадолго. После парфюма настала очередь шампуней и гелей для душа с логотипом отеля. Их было столько, что как-то сразу становилось понятно: собирались планомерно, многодневно и, возможно, не в одном номере. Ну да халява всегда сладка, не каждый удержится от искушения. Может, человек первый раз за границей вообще. Может, это детям, играть в парикмахерскую.
Сам виновник переполоха молча и безучастно взирал на уничтожение своего имущества. Лишь раз в его каменном лице что-то дрогнуло — когда выбрасывали полную бутылку коньяка под горестные вздохи остальных военных. И тут грянул апофеоз: изрядно опустевшая сумка явила миру… сахарницу из аэропортового кафе, прямо с сахаром внутри.
— Я не с ними! — заорала я.
Мысленно, конечно. А вслух произнесла:
— Я вам больше не нужна? Можно я уже пойду обуюсь? Сапоги, наверное, уже прошли досмотр.
И ретировалась побыстрее, пока они не начали подбивать меня раскопать в мусорке их коньяк и пронести в самолет в моих добропорядочных сапогах. Ну уж нет, ищите себе другую бутлегерку!
