ЛУКОВКА
Костя вернулся в Москву в конце ноября, когда снег ещё не решился, оставаться ему или растаять, и оттого весь город казался вымазанным в серой каше. В госпитале ему говорили, что возвращение домой - важный этап восстановления. Именно так и говорили: "этап восстановления", словно впереди стояла лестница, по которой следовало только подниматься, со ступеньки на ступеньку. Никто не предупредил, что нога, которой у тебя больше нет, будет по ночам выворачиваться от боли. Никто не объяснил, как смотреть на людей, спешащих в кофейни, выбирающих ёлочные игрушки и ругающихся из-за опоздавшего курьера. Москва жила так, будто ничего с ним особенного и не случилось. Это злило сильнее всего.
Костя поселился в материнской квартире на восьмом этаже, возле старой линии метро. Мать умерла за два года до войны, и с тех пор здесь почти ничего не изменилось: те же занавески с выцветшими разноцветными огурцами, сахарница в форме яблока, фотография Кости-первоклассника на холодильнике.
Только сам он изменился.
По ночам он сидел на кухне. Снимал протез, ставил его к батарее и курил в форточку, хотя курить в квартире мать запрещала даже после своей смерти. Из окна был виден перекрёсток, круглосуточная аптека и яркая вывеска бара. Люди выходили оттуда смеясь, обнимались, вызывали такси.
Костя смотрел на них и ненавидел. Он ненавидел таксистов, которые сигналили во дворе. Ненавидел соседку, водившую по утрам собаку в розовом комбинезоне со стразиками. Ненавидел парня из доставки, однажды попросившего его спуститься, потому что домофон не работал. Больше всего он ненавидел молодых мужчин с целыми руками и ногами.
Он понимал, что это несправедливо. Но от понимания становилось только хуже.
В ту ночь Костя проснулся от стука ножа по разделочной доске. Он дотянулся до костыля, вышел на кухню и увидел за столом незнакомого парня. Тот был худ, длинноволос и одет в тёмное пальто, с которого на линолеум натекла лужа. Перед ним лежала разрезанная пополам луковица. Мужик мелко шинковал её материнским ножом.
- Ты кто? - спросил Костя.
- Мерлин.
- Какой ещё Мерлин?
- Обыкновенный. Других таких нет. Не спутаешь.
Костя хотел испугаться, но не смог. После госпиталя страх вообще сделался каким-то мелким и бытовым. Бояться незнакомца на собственной кухне казалось почти роскошью.
- Ты как вошёл то?
- Через дверь.
- Я запирал вроде.
- Условности все это, братан. Условности.
Парень сгрёб лук с доски и бросил на сковороду. Масла там не было, но лук зашипел.
- Вали отсюда вон из квартиры, - Костя напряг все тело, готовясь к схватке.
- Да уйду я. Уйдуу. Только ты сначала поешь.
- Не хочу.
- Через не хочу. Помнишь мамка так говорила...
Костя поднял костыль, собираясь ударить парня или хотя бы пригрозить. Но вдруг почувствовал, как отсутствующая ступня свелась судорогой. Он схватился за дверной косяк и зажмурился.
Мерлин перестал помешивать лук.
- Сильно больно?
- Не твоё дело.
- Моё. Я здесь из-за этого.
- Из-за моей ноги?
- Из-за твоей злости.
Костя доковылял до стула и сел.
- Тогда проваливай. Со злостью у меня всё в поряде.
Гость поставил перед ним тарелку. В ней оказался густой луковый суп, хотя Костя точно знал, что пять минут назад на кухне не было ни бульона, ни хлеба, ни сыра. Он попробовал ложку. Суп был горячий, сладковатый и почему-то пах дымом костра. Не кухонным, а другим - тем, который Костя старался не вспоминать.
Он отодвинул тарелку.
- Фокусы свои убери. Не институтка. Креститься и причитать тут не буду.
- Да это и не фокус никакой. Так. Напоминание.
-Тысячам парней в мире ноги поотрывало. Ко всем приходишь с дымком?
- Да нет. По разному бывает
У кого - участковый. У кого - врач. К некоторым никто не приходит. Тебе я достался. Вместе служили. Ты запамятовал просто.
Костя посмотрел на часы. Было три семнадцать.
- Допустим, ты Мерлин. Чего тебе надо?
- Рассказать одну историю. Ее не я придумал. Достоевский.
Парень вытер нож, положил его на стол и заговорил:
- Жила-была одна баба злющая-презлющая и померла. И не осталось после неё ни одной добродетели. Схватили её черти и кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель её стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель её припомнить, чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь её вон из озера, то пусть в рай идёт, а оборвётся луковка, то там и оставаться бабе, где теперь. Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он её осторожно тянуть и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали, что её тянут вон, и стали все за неё хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая и почала она их ногами брыкать: «Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша». Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и отошёл.
Костя помолчал.
- Да. Что-то было. Братья Карамазовы. Достоевский придумал все...Дрянная притча на мой взгляд.
Мерлин улыбнулся:
- Почему?
- Потому что несправедливая. Баба дала луковку - её начали вытаскивать. Тут на неё повисла целая толпа. Она испугалась, стала отбиваться, и за это её обратно в огонь. А остальные вообще ничего не сделали, только хватались. Но виновата одна она.
- Ты уверен, что луковка порвалась от тяжести?
- От чего же ещё?
- Там сказано точно: она порвалась после слов «моя луковка, а не ваша».
- Какая разница? Слова лук не рвут.
- Ещё как рвут. Вселенная вообще очень внимательно к словам. Люди называют это суеверием, пока не произнесут то, после чего ломается их жизнь.
Костя придвинул тарелку и снова взял ложку.
- И что, по-твоему, эта луковка выдержала бы всех?
- Иначе в притче не было бы смысла.
- Ты сам-то пробовал вытянуть толпу на луковице?
Мерлин помолчал, раскачиваясь с носка на пятку. Потом тоскливо посмотрел в окно:
- А что я по твоему тут у тебя на кухне делаю в свой законный отпуск? У меня так-то жена, сын, собака. А я тут вот...
За окном проехала машина, разбрызгивая снежную кашу. На другой стороне улицы двое парней курили под аптечной вывеской. Один что-то показал другому в телефоне, и оба заржали на всю улицу. Костя отвернулся от окна.
- Во! Видал? - сказал он. - Ржут аки кони. У самих ряхи - на грузовике не объедешь.
А там ребята гибнут каждый день и всем здесь всё равно.
- Возможно.
- Не "возможно", а всё равно. У них бары, девки, доставка еды. Они спорят, куда полетят отдыхать. Ругаются, если кофе остыл. Я сегодня слышал, как один в аптеке жаловался, что натёр пятку новыми ботинками. Пятку он натёр.
Костя усмехнулся. Усмешка вышла короткая, больная.
- Я чуть его не ударил.
- За пятку?
- За то, что она у него есть.
Мерлин кивнул, словно ответ был вполне разумным.
- И ты хочешь, чтобы Москва перестала смеяться?
- Я хочу, чтобы она хотя бы понимала.
- Что именно?
- Что нельзя жить как раньше.
- Но ты ведь тоже хочешь жить.
- Я - другое дело. Я свое отработал.
- Вот и баба так сказала в притче.
Костя стиснул ложку.
- Не сравнивай меня с ней.
- Почему?
- Потому что я не злющая баба. Я оттуда пришёл. Я воевал.
- Нуу... Она тоже была из огненного озера.
Костя с размаху бросил ложку в тарелку. Суп выплеснулся на клеёнку.
- Ты не вкуриваешь, как у нас там на штурмах было. Дроноводил небось?
Мерлин поднял на него глаза. В них не было ни жалости, ни испуга. Только усталость, такая древняя, что Костина злость на мгновение показалась рядом с ней совсем молодой.
- Дроноводил, — тихо сказал гость. - Группа наша после последней разведки. Лёнька Король с разбитым черепом. Мальчики, которым обещали, что о них сложат песни. Лошадка коричневая, кричала человеческим голосом. Я все помню.
Он расстегнул пальто и оттянул ворот рубашки. От ключицы вниз уходил широкий белый шрам, словно парня когда-то разрубили почти пополам, а потом кое-как собрали.
- Войны меняют оружие, - сказал Мерлин. - А раны у людей не меняются столетиями.
Костя вытер разлитый суп ладонью.
(Продолж.след.)
