Ca’ del Papa (4.1)
Решил, что продолжу писать о Венеции в рамках этого цикла, хотя и отойду немного в сторону от темы папского престола протокатоликов, первоначально находившегося в Венеции.
Отойду для того, чтобы высказать некоторые соображения о том, как появилась Венеция. Признаюсь честно, меня к этому подтолкнули “от противного” недавно опубликованные на канале заметки Александра Дегтярева. Его заметки прекрасный пример литературы, филологической игры, где исторический контекст является средой (обитания), позволяющей автору выгуливать свои изящные лэ и рондели (старина Аполлинер, потрёпанная книжка изданная до моего рождения не покидает хранилище ума, хотя давно нет в живых той, что так высоко ценила твои Алкоголи).
И все же история это не худлит. Форма литературного произведения вполне приемлема для исторического изложения. Однако это не делает интенции художественного текста и исторического исследования однонаправленными. Они разнонаправлены вплоть до степени бинарной оппозиции.
В своем произведении, если речь идёт о художественном тексте, автор царь и бог. В историческом исследовании даже не вызывающий сомнений факт лишь шаг, а нередко сделанный в неизвестном направлении шажок, способный при известном везении и настойчивости привести исследователя к частичному пониманию того, что могло быть на самом деле. То есть к пониманию чужого Замысла. Даже если люди стихийно устраивают Великую французскую революцию, все равно кто-то выдает санкюлотам кастрюли фригийские колпаки.
Филологическая игра допускает неопределенность, но эта неопределенность является прихотью автора художественного текста. Ведь он царь и бог. Историк работает с чужим материалом и потому вынужден делать все от него зависящее, чтобы сократить пространство, находящееся под властью неопределенности.
Проиллюстрирую сказанное конкретным примером. Уважаемый Александр Дегтярев в своей заметке использовал войну гвельфов и гибеллинов для того, чтобы связать воедино историческую гипотезу (гвельфы не просто паписты, а банкиры, торговцы, ремесленники, одним словом прогрессоры, соответственно гибеллины консерваторы-феодалы) с лингвистической игрой вокруг слов Gueules и La Gueule. Это можно назвать филологическим подходом.
Но что придется сделать в рамках исторического подхода? Первым делом следует установить, как и когда средневековые политические партии в Италии оказались в поле зрения историков нового времени. Это станет точкой отсчета в изучении гвельфов и гибеллинов. Нельзя исключить (думаю, вероятнее всего), история средневековых политических партий Италии это часть литературного процесса по созданию итальянской истории.
Приведу очевидный пример литературоцентричности гвельфов и гибеллинов. Задумайтесь над тем, чем является известный фрагмент в 20 главе Государя Макиавелли - оригинальным текстом, поздней вставкой, маркером того, что книга не могла быть написана в первой половине 16 века?
Не установив “когда и как” любые рассуждения на тему, кем были гвельфы, а кем гибеллины выглядят преждевременными (в рамках исторического исследования, но не филологической игры).
Ни в коем случае эти мои несколько неуклюжие рассуждения не следует воспринимать, как молот против филологических игр на историческом поле и тем более на просторах спекулятивной истории. Такой молот является нелепостью уже по той причине, что спекулятивная история не может существовать в отрыве от этимологии, ономастики, палеографии. То есть в отрыве от филологии. Единственное, мне хотелось показать в чем разница взглядов на период Трубы (заурядного фолк-)историка и талантливого лингвиста, каким несомненно является Александр Дегтярев.
Ну вот, отвлекся от отвлечения. Дальше этого делать не стану. В следующей заметке рассмотрим спекулятивную версию возникновения Венеции. Как и в случае Москвы это будет гораздо ближе к тому, что могло быть на самом деле, если сравнивать с официальной версией.
Надо же, какой самоуверенный!
