Страх уходит, остается ярость
Вчера недалеко от моего дома в центре Москвы взорвали ресторан — война не просто пришла в Россию, а вошла в те слои, которые до сих пор считали себя защищенным сословием. Думаю, там сейчас много страха. Легкую паничку перед осенью и на фоне происходящего начали ловить и мои друзья, которых раньше было не пронять никакой тревогой. Уехать хотя бы на время планируют буквально все, с кем я в последние недели встречаюсь, а в Ереване снова дикий спрос на квартиры со стороны россиян.
Из ощущений по нынешнему контексту у меня есть несколько, и первое из них — что происходящее в последние 4 года является коллективной травмой россиян в довольно точном, а не метафорическом смысле слова.
Ключевым ингредиентом травматичного опыта оказывается не сила самого события, а невозможность на него повлиять: психика-тело ломается не там, где страшно, а там, где страшно и сделать при этом ничего нельзя. Годы, прожитые в таком режиме, меняют нервную систему и мозг, причем меняют не в ту сторону, из которой легко возвращаться.
Для этого совершенно не обязательно, чтобы беда случилась именно с тобой. Например, у людей горит бизнес, который они строили десятилетиями, и они не могут с этим сделать ровно ничего и оказываются в этом абсолютно одни, на глазах у всех остальных. Вот эта публичность бессилия работает едва ли не сильнее самой утраты, потому что учит не только того, с кем все произошло, но и каждого, кто наблюдает со стороны: вы тут никто.
Отсюда растет та отстраненность, которая так удивляет внешних наблюдателей и которую они часто принимают за равнодушие или за одобрение: на самом деле это психическая защита, направляющая внимание и ментальную энергию туда, где еще можно что-то контролировать и где можно не сталкиваться с удручающей и опасной реальностью.
Отключения интернета, взрывы складов, теперь уже террор в центре Москвы, проблемы с топливом и мобилизация работают как молотки, которые эту защиту пробивают — по данным ФОМ тревожность в обществе прямо сейчас на максимуме с 2022 года. Дальше люди расходятся: кто-то уходит в глухую оборону, сильнее цепляясь за привычную картину мира. Кто-то «вдруг» обнаруживает себя в гораздо более опасной реальности, чем она ощущалась еще вчера. А кто-то начинает отвечать такой волной гнева и агрессии, какую только может из себя достать. Это нечто новое: в противовес тревоге и апатии, которые я обычно ловил здесь в последние годы, именно ярость становится частым ощущением, которое я подхватываю от окружающих. Направляется она у разных людей в разные места. Где-то на соседа, а где-то и на рейтинги.
Для меня здесь важнее всего цена, которую мы платим не деньгами и не эмиграцией, а агентностью — способностью считать себя источником собственных действий. Она формируется медленно, разрушается быстро и этот опыт передается дальше. Поколение, выросшее в наблюдении за тем, что усилие не связано с результатом, а голос не связан с последствием, наследует не политические взгляды, а вот эту базовую настройку — и живет с ней потом всю оставшуюся жизнь.
В постпутинской России, к которой мы, я надеюсь, идем, главной работой оздоровления окажется не институциональная и даже не экономическая, а именно ментальная — возвращение субъектности и демонтаж той привычки к авторитарности, которую каждый из нас за эти годы поселил внутри.
Но это разговор вдолгую, а ближайшая осень с высокой вероятностью принесет всем просто повышенную ментальную нагрузку. Антикризис сейчас не может оставаться только организационным и обязан включать в себя линзу состояния — своего и тех, кто рядом.
Мы работали с командами в условиях сильной эмоциональной нагрузки — собирали команду PandaDoc в Беларуси, когда ребят из нее против всех законов винтили и били на улицах во время протестов. Поддерживали фронтлайн Яндекса осенью 2022 — специальную группу внутри компании, которая помогала сотрудникам во время мобилизации. Выводы из этого опыта есть, и они разные для компаний и для отдельного человека — здесь на них правда не хватает места, поэтому напишу об этом отдельно в ближайшие дни.
deep mind ecosystem | max
