Мать познакомила меня и с ночными бабочками, которые тут же и навсегда приобрели в моих глазах особый престиж. Всем известно, что их привлекает свет. Я усердно охотился на них в Отуйе, а позже — в тропиках. Каждое лето по нескольку ночей я оставлял включённой в ванной на втором этаже большую лампу — на двести пятьдесят, а то и пятьсот ватт. Позднее выяснилось, что ртутная лампа, излучающая зелёный свет и ультрафиолет, привлекает ночных бабочек ещё сильнее, и достаточно лампочки в пятьдесят или сто ватт. Но узнал я об этом лишь в Бразилии, в 1952 году. Множество больших и маленьких мотыльков залетало в ванную, а утром я приходил собирать их, пока они ещё спали. Никто, кроме меня, не решался ночью войти в ту ванную — из страха оказаться в центре вихря из мотыльков. Позже, в тропиках, я порой привлекал ртутными лампами тысячи ночных бабочек.
Охота на бабочек была моим главным занятием. Каждый день я обходил сад, а затем деревню в поисках экземпляров. Но основная часть охоты проходила в том месте, которое мы называли «лугом Лабуиза», — хотя это был не луг и мсье Лабуизу он не принадлежал. На самом деле это был водный тракт — полоса земли над Аврским акведуком, подземной рекой, снабжающей Париж питьевой водой. Это был рай для бабочек, но и для растений тоже. Каждый год я заново восхищался экологическими нишами, которые можно было там обнаружить: в одном месте землю всегда покрывал плющ; в другом росли сотни пимпернелей; в начале — куртина душистого горошка, который куда чаще встречается в культуре, чем в диком виде; здесь — с полдюжины орхидей, там — обилие гусениц одного вида (Philudoria potatoria), который меня интересовал. Я вырастил с десяток таких и возвращался туда за ними каждый год — почти нигде больше я их не находил. Когда в восемнадцать лет я оставил коллекционирование, а пятнадцать лет спустя вернулся туда, я нашёл тех же гусениц.
Вдоль левой стороны этой тропы на протяжении изрядного расстояния тянется живая изгородь из терновника. На терновнике растёт терн; несколько раз я забавы ради пробовал его ягоды. Терновый джин восхитителен, но сами плоды кислы и вяжут рот. Леса, тянущиеся вдоль пути, практически непроходимы. Там много диких вишен. Клематис повсюду раскидывает свои гигантские лозы; порой мы несли домой лианы пятнадцати метров длиной. Маленькие островки фиалок до сих пор растут на тех же местах.
Каждое утро я обходил деревню — проверить, нет ли мотыльков на фонарях или под карнизами стен: именно там ночные бабочки часто спят днём. Зрение у меня было натренированное, я мог различить серого мотылька на серой стене. Но главной частью охоты был луг Лабуиза. Я приходил туда около полудня и оставался до обеда, один, с сачком и коробкой. Там я поймал некоторых из самых лучших своих бабочек — луг кишел ими. Я также предавался там всяческим мечтам: о будущем, о бабочках, которых хотел поймать там или позже, о других животных, которых хотел встретить — фазанах, косулях, ласках, кроликах, зайцах, куропатках, — которых мне порой случалось заметить. А начиная с некоторого возраста, вероятно с двенадцати-тринадцати лет, моё воображение обратилось к некоторым маленьким и юным девицам, которыми я интересовался — чисто абстрактно, поскольку страдал от безнадёжной застенчивости. Я влюбился в Мари-Элен в шестнадцать лет, когда она готовилась на специальном математическом курсе в лицее Жансон-де-Сайи; она была на год впереди меня, я как раз переходил в выпускной класс. Я много мечтал о ней на лугу Лабуиза. Увы — мне пришлось ждать семь лет, прежде чем жениться на ней!
из книги Лорана Шварца «A Mathematician Grappling with his Century»
