Последний кадровый резерв: почему Россия возвращает пенсионеров на рынок труда
(2)
На этом моменте всё усложняется. Иначе бы всё получилось слишком удобно: есть дефицит рабочих рук и есть сорок с лишним миллионов пенсионеров с «опытом и квалификацией». Вот вроде и решения дефицита и рост производительности труда.
Но тут мы упираемся в проблему, что трудоспособность в 60+ распределена крайне неравномерно, и это прежде всего вопрос «классовой принадлежности», а не возраста.
Т.е. преподаватель, бухгалтер, специалист-инженер, врач, чиновник, специалист-консультант чаще всего может продлить карьеру без особых проблем. А вот у строителя, водителя, шахтёра, работника средней квалификации на физически тяжёлом производстве или даже уборщицы и сиделки - совершенно другие возможности по «продолжению постпенсионной трудовой деятельности».
О чем я уже написал целый цикл: то, что «россияне стали жить дольше» автоматически не означает, что «они могут дольше работать». Продолжительность жизни и продолжительность активной профессиональной жизни - разные вещи. И рост фактического возраста выхода с рынка труда выгоднее образованным, относительно здоровым городским работникам, чем людям с тяжёлой «физической трудовой биографией».
Самый дефицитный ресурс пенсионера не готовность работать, а время. Как ни странно это звучит, но выход на пенсию формирует весьма загруженный график. Очередной фокус «усложнения современной жизни». Современный пенсионер одновременно может официально работать, помогать с внуками, помогать взрослым детям с их хозяйством, ухаживать за больными родственниками или даже своими престарелыми родителями из категории долгожителей + вести своё домашнее хозяйство и «активное долголетие».
И получается, что первый пункт из этого списка находится под максимальным давлением.
Представим шестидесятидвухлетнюю женщину. Государству выгодно, чтобы она поработала ещё несколько лет. Работодателю выгодно, чтобы она закрыла вакансию. А её дочери, возможно, выгоднее, чтобы бабушка забирала внука из школы, чтобы позволить самой дочери работать полный день.
Т.е. перевод пенсионера в формальную занятость не всегда создаёт для экономики дополнительный рабочий ресурс. Иногда он просто перемещает дефицит труда из одного места в другое - из офиса в семью, где он становится невидимым для статистики. Бабушка, которая сидит с внуком, официально не занята. Но именно она может позволить своей дочери оставаться занятой.
В этом смысле Россия, возможно, недооценивает экономическую функцию неработающих пенсионеров потому что значительная часть их труда происходит внутри семьи и никогда не попадает в официальную статистику.
На бумаге для чиновника всё выглядит красиво: 40+ миллионов пенсионеров, из них 8,4 млн уже работающих и получается огромный резерв. Решение для кадрового кризиса. Но считать так нельзя. Из оставшихся миллионов нужно убрать людей преклонного возраста («дожития»), инвалидов, далее тех, кто выполняет роль сиделок для инвалидов, далее тех, чьи профессии физически невозможно продолжать в пожилом возрасте, и тех, для кого просто нет подходящих вакансий.
Экономически мобилизуемый резерв оказывается заметно меньше статистического числа пенсионеров.
Россия уже подняла пенсионный возраст. Теперь она наращивает занятость пенсионеров. Она привлекает мигрантов. Вопрос в том, что станет следующим источником рабочих рук, когда этот резерв, как любое истощаемое месторождение, начнёт иссякать.
Дело не в конъюнктуре двух последних лет. Не стоит всё списывать и усложнять «проблемами СВО». Дело в макродемографии. По долгосрочному прогнозу Росстата, население страны продолжит стареть: к 2045 году доля населения трудоспособного возраста в базовом сценарии: около 57,5%. Малочисленные поколения девяностых уже целиком на рынке труда, и сейчас внутри системы уже проходит эта демографическая волна: чем меньше молодых внутри, тем больше старших в ней задерживается, и тем выше становится средний возраст работника. Нынешняя занятость пенсионеров - не аномалия 2025–2026 годов из-за «перегревов и охлаждений», а один из способов, которым экономика адаптируется к собственной макродемографии.
У дефицита работников в принципе два решения. Первое - больше людей: мигранты, женщины с детьми, пенсионеры, студенты, люди с инвалидностью. Второе - больше производительности труда на одного человека: автоматизация, роботизация, искусственный интеллект, инвестиции, более эффективные компании.
Тот самый «перегрев» случился из-за дисбаланса, что зарплаты росли быстрее производительности, а значит, экономические агенты двигались по первому решению, а не по второму. Не видели макропроблемы, а пытались «латать дыры» подразумевая, что сюжет «временный».
Это было большой ошибкой. Просчетом.
Использование пенсионеров способно смягчить дефицит работников, но не может заменить рост производительности. Восемь миллионов работающих пенсионеров - реальный «рабочий» ресурс. Но бесконечно решать демографическую проблему тем, что всё более пожилые люди чаще и дольше остаются на своих местах, невозможно. У любой политики продления трудовой жизни есть естественный предел - человеческое тело. Организм, который стремительно стареет и теряет навык.
Россия в этом вопросе не уникальна - старение населения рано или поздно заставляет любую современную экономику увеличивать продолжительность трудовой жизни. Специфичный фактор для РФ - это скорость, с которой это происходит. Ещё недавно главным вопросом было: почему кого-то заставляют работать до 65? Сейчас же угол смещается и постепенно превращается в другой: почему человек вообще должен полностью исчезать с рынка труда после получения пенсии? Задача экономики и государства – удерживать пенсионера на рынке труда.
Пенсионер будущего - всё реже человек, который на свой «пенсионный» день рождения навсегда закрывает дверь офиса/завода. Скорее это человек, который получает пенсию, остаётся на работе, переходит на менее функциональную должность, постепенно сокращает часы и лишь со временем окончательно покидает рынок труда.
За всем этим стоят и перемены в т.н. «социальном контракте»: государство рассчитывает, что старшее поколение будет работать дольше, бизнес рассчитывает получить от них «производительность труда», а «личное» и семьи по-прежнему рассчитывают на них как на бесплатную систему поддержку в уходе за детьми и другими родственниками.
Одновременно выполнить все три пункта «контракта» едва ли получится. Выгорание, как фактор уже пенсионной перегрузки – вполне реальная угроза.
Пенсионеры скорее всего являются последним крупным кадровым резервом России. Демографически это выглядит именно так. Поэтому вопрос не только в том, сколько из них ещё удастся вернуть на рынок труда, но и в том, что случится с социальной конструкцией, если наше общество лишится «традиционной пенсии». Об этом переустройстве семейной конструкции поговорим отдельно.
