💥/ 💥
Нахуя, а главное зачем?
Более внятных мыслей у Антона не водится с того самого момента, как он добровольно согласился на эту авантюру. Кажется, из-за предстоящего гона был совсем невменозе, раз на полном серьёзе согласился поддержать затею его лапы с выдуманной беременностью.
Спасибо хотя бы, что, блять, выдуманной.
Воротник светлого поло душит посильнее той самой рубашки, что была на нём в день знакомства с четой Поповых. Пальцы все также до скрипа сжимают стебли цветов, обёрнутые в шуршащую упаковку. Жёлтые гиацинты для его лапы и розовые анемоны, за которыми Антон ездил на другой конец города, для его папы.
Папы, блять. Папы его парня, на образ которого Антон, как не в себя, дрочил на днях, выгрызая синтепон или синтепух — хер его разберёт — из бедной подушки. Выкинуть потом пришлось, там даже самая опытная швея на планете не способна была вернуть ей божеский вид.
Нервы шалят так сильно, что выдохнуть приходится с шумом, до самой последней крупицы кислорода. Лёгкие сжимаются до острой боли, но Антон ждёт несколько секунд, проясняя туман в голове.
Надо собраться. Зайти в квартиру уверенной походкой, взять Ваню за руку и в его комнате, за плотно закрытой дверью, объяснить, что план — херня из-под коня. Нужно во всём признаться Арсению Сергеевичу, а Сергею Борисовичу даже знать об этой выходке сына не нужно. Вдруг пронесёт, и они обойдутся малой кровью в виде возмущения и разочарования Арсения. Пожалуй, это Антон как-нибудь переживёт, не впервой не оправдывать чужих надежд
Кивнув самому себе, он расправляет плечи, перекладывает оба букета в левую руку, слегка морщась от неприятно громкого шелеста обёртки, и решительно жмёт на звонок.
И тут же зажмуривается. Крепко, до пляшущих цветных пятен под закрытыми веками. Чуть ли не молится мысленно, чтобы дверь открыл именно Ванька.
— Пожалуйста, открой. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — тихим шёпотом, едва шевеля губами в такт собственным мыслям.
Дверь открывается почти сразу — видимо, Ванька всё-таки услышал его молитвы и… к двери не подошёл. Возможно, у него внезапно отказали ноги. Из-за беременности. Хер бы его знал.
Потому что стоит Антону только открыть глаза, как он тут же натыкается взглядом на Арсения-Господи-он-сегодня-снова-такой-домашний-Сергеевича… Он даже Сергею Борисовичу сейчас был бы больше рад. Обосрался бы, конечно, возможно, прямо здесь, на коврике с каким-то до омерзения жизнерадостным «Welcome», но хотя бы понимал, как себя вести: ссутулиться невольно, поздороваться, не материться, не дёргаться и, желательно, не смотреть человеку в глаза дольше трёх секунд, чтобы случайно не выдать выражением лица, что пришёл в его дом врать про беременность его сына, признать всем видом его главенство, все дела, а тут…
— Здравствуй, Антон, — говорит он так мягко и обволакивающе, что у Антона позорно краснеют торчащие уши. — Проходи, сейчас дам тебе тапочки.
Сейчас ему даст Арсений Сергеевич… в тонком кардигане на больших, забавных пуговицах, накинутом поверх атласной майки с, блять, кружевами. Антон замечает их, когда Арсений Сергеевич чуть поворачивается, пропуская его внутрь, — тонкие, изящные, едва выглядывающие из-под ворота. Атлас мерцает в свете прихожей, и у Антона внутри что-то обрывается и падает вниз, в самый живот, горячо и тяжело.
Он помнит всё, и это хуёво. Отчётливо помнит, как в самый пик своего озверевшего состояния, валялся на кровати, сжимая между ног бедную подушку…
Тогда, в фантазии, Антон был сверху. Нависал, прижимал, подминал под себя. Был больше, шире, тяжелее. И от этого чувства — обладания, власти, превосходства, жадности, сука, в конце концов, — сносило крышу так, что он кончал, уткнувшись лицом в голый матрас до хруста челюсти.
А сейчас… Арсений Сергеевич стоит рядом, живой, настоящий, пахнущий своей этой блядской вишней. И Антон внезапно осознаёт, что возвышается над ним на голову точно, а то и больше. Что его плечи шире, а ладонь — если приложить — накрыла бы весь напомаженный затылок.
— Заходишь? Такие цветы красивые Ване принёс, умничка просто.
Умничка, блять. О да, Антон вообще очень хороший мальчик, называйте его так почаще, и он обссыт вам все углы от счастья, снося молотящим хвостом всё на своём пути.
— И вам.
Рука с двумя букетами резко дёргается вперёд, живя какой-то своей жизнью, отдельно от Антона. Кажется, Антон уже и сам не живой, сдох прямо на этом коврике у входа, только увидев перед собой плавно покачивающиеся бёдра, плотно обтянутые тканью брюк. Длинные полы кардигана закрывают самое интересное, но Антон тоже не пальцем деланный и знает, как скосить глаза так, чтобы выбить себе место в первом ряду.
— Знаю, вы любите эти цветы, э-э-эм, — глубокая складка разрезает пространство между бровей. Антон совершенно точно последний олух на этой земле, раз забыл название любимых цветов Арсения. Арсения Сергеевича, да.
— Анемоны, — подсказывает Арсений Сергеевич, и уголки его губ трогает лёгкая, едва заметная улыбка, а щеки — очаровательные ямочки. Он наклоняется, доставая из обувницы тапочки, и ставит их перед Антоном — аккуратно, ровно, носок к носку. — Очень красивые. Спасибо, Антон, что подумал и позаботился.
Антон смотрит на его макушку. На тёмные, мягкие волосы, на пробор, на то, как Арсений Сергеевич, выпрямляясь, поправляет рукав кардигана и упавшую на лоб челку. И ему хочется — до одури, до звона в ушах — снова наклонить его голову вниз. Не грубо, нет… Просто положить ладонь на затылок, надавить немножко совсем, заставляя склониться, а потом подцепить пальцами подбородок, заставить поднять лицо, не разгибаясь, заглянуть в эти спокойные, ничего не подозревающие глаза небесного цвета и сказать… что? Что он весь горит? Что он не может дышать? Что каждое, сука, каждое его движение Антон считывает, как приглашение?
— Разувайся только прямо у порога давай, я только перемыл весь дом.
Не представлять, как Арсений, стоя на четвереньках и выгнувшись дугой в пояснице, моет паркет, не выходит. Ровно, как и не представлять оттопыренный зад, так и просящий приложить к себе ладони. Антон бы сжал эти ягодицы, наверняка упругие и подтянутые, потому что Арсений уж точно следит за своей формой. Мацал бы их, наминая пальцами, ласкал под сладкие, зарождающиеся от прелюдии, стоны. Накрыл бы со спины собой, всей своей немалой конституцией тела, придавил бы к полу, чтобы точно никуда не убежал. Не посмел убежать от того, кто сходит с ума и сжимает пальцы в кулаки от острого желания коснуться, просто, блять, хотя бы коснуться открытого участка кожи.
А вот думать о том, что в этом доме наверняка в курсе, что такое швабра, да еще и наверняка какая-нибудь ультра модная и навороченная, не получается. Рациональные мысли Антона в пределах близости этого омеги покидают на раз-два.
Запах спелой вишни врывается в лёгкие стремительно, заполняет там какое-то особое место, выделенное будто специально под него. Антон, наконец, порог переступает и ведёт носом, вдыхая этот запах как можно глубже. Внутреннюю часть губ щекочут зудящие клыки. Острые на концах, как иглы, царапают нежную кожу, и Антон спешит отвернуться, делая вид, что безумно занят переобуванием. А на деле — пытаясь немного перевести мысли подальше от намечающегося стояка.
Шастун, блять, соберись, ты здесь ради своего парня, ирод!
— Давай и Ванины тогда, я в вазу всё пока на стол поставлю. Мой руки и ждём тебя с Серёжей на кухне, — он голос понижает в момент так участливо, — мурашки на коже устраивают кан-кан, — и пальчиком своим наманикюренным манит так, ать-ать-ать, что Антон покладисто склоняется раньше, чем успевает это осознать, — Ваня в туалет отлучился буквально перед твоим приходом, думаю, уже вышел, сходи за ним в комнату и спускайтесь вместе.
⬇️⬇️⬇️
