Война, в которой ты вроде бы не участвуешь
Все мы много слышали про ПТСР у солдат и военных.
Исследовать эту тему начали особенно активно после Вьетнамской войны в США. Общество тогда было настолько шокировано последствиями, что с тех пор психика ветеранов стала предметом десятилетий медицинских исследований.
И это, безусловно, важно.
Но у меня всё время возникает один довольно неприятный вопрос: а что происходит с теми, кто в войне непосредственно не участвует?
С людьми, которые не держат оружие, не находятся на передовой, не принимают боевых решений, но при этом годами живут внутри войны.
Это мирные жители непосредственно в зоне боевых действий.
Это люди, чьи близкие воюют.
Это люди, которые живут в странах, вовлечённых в войну.
И, наконец, люди, которые вроде бы физически находятся далеко от боевых действий, но ежедневно существуют в информационной реальности, где война стала частью обычной жизни.
Что происходит с их психикой?
Вот здесь у нас внезапно начинается какая-то исследовательская пустыня.
Есть отдельные исследования на Ближнем Востоке. Например, данные по Сирии после нескольких лет войны показывали очень высокий уровень психических расстройств среди гражданского населения. По Газе исследования также фиксировали чрезвычайно высокую распространённость симптомов ПТСР, депрессии и тревожных расстройств.
ВОЗ в своих оценках вообще говорит о том, что примерно каждый пятый человек, переживший воздействие войны или вооружённого конфликта, впоследствии сталкивается с психическим расстройством – от депрессии и тревожных расстройств до ПТСР и более тяжёлых состояний.
И вот здесь начинается самое интересное.
А что происходит с психикой людей, которые живут в стране, ведущей войну?
С этим всё гораздо сложнее.
Масштабных долгосрочных исследований практически нет. Поэтому мы во многом вынуждены смотреть на исторический опыт.
Например, на Германию после Второй мировой войны.
У людей тогда наблюдали очень странное, на первый взгляд, сочетание: чувство вины и одновременно эмоциональное онемение. Агрессию. Отрицание. Нежелание знать то, что они при этом в каком-то смысле уже знали.
И это очень хорошо укладывается в работу психологической защиты.
Потому что мозг вообще не очень любит информацию, которая способна разрушить наше представление о себе.
Если я хороший человек, а вокруг меня происходит что-то, что противоречит этому представлению, психика может выбрать самый экономный вариант:
«Я этого не вижу. Я этого не знаю. Меня это не касается».
Очень удобно.
До определённого момента.
И вот тут самое неприятное: мы практически не знаем, что война делает с психикой мирного населения спустя годы.
Большинство исследований смотрят на первый год, иногда на первые два года после травматического события.
А вот ветеранов Вьетнама наблюдали десятилетиями и оказалось, что у некоторых тяжёлые психические последствия проявлялись спустя много лет после окончания войны.
С гражданским населением таких долгосрочных наблюдений практически нет.
То есть мы прекрасно умеем изучать человека, который вернулся с войны.
А человека, который десятилетиями жил рядом с войной, смотрел новости, ждал близких, боялся, злился, отрицал, привыкал и снова боялся, почему-то гораздо хуже.
И это, пожалуй, одна из самых больших неизвестных современной психологии.
Мы пока не знаем полной картины.
Не знаем, сколько времени психика способна жить в режиме постоянной угрозы, прежде чем счёт за это начнёт предъявляться спустя годы.
И, возможно, самое страшное здесь именно это:
последствия войны могут закончиться далеко не тогда, когда заканчивается сама война.
Иногда они только начинают становиться заметными.
И очень возможно, что масштаб того, что война делает с психикой целых поколений людей, мы поймём только много лет спустя.
Если вообще найдём в себе смелость однажды это исследовать.
Напишите мне:
@Krepkova
+79933359207
