Нолановская «Одиссея» многоголосый призыв к миру. За это я ее полюбил. Поскольку я не киновед и в кино в Италии пришел первый раз, не могу предложить ничего похоже на анализ. Только поделюсь парой свежих впечатлений после утреннего сеанса.
Фильм начинается с коня широким, эпическим планом, следует убийство. Заканчивается мордой того же коня крупным планом, посреди пожара Трои. Я не военный историк, но почему-то сомневаюсь, что город жгли прямо во время резни – огонь, дым и разрушения мешают резне и победителям. Но представьте себе весь этот кошмар без огня: зритель не поверит, что это и впрямь гибель Трои. Все три часа идет расчлененка в разных временных промежутках. Без перерывов на обычно необходимую в блокбастерах эротику. Резня в Трое соревнуется с разделкой с женихами в кульминации, и это – не Гомер. Это – Нолан. Его режиссерское решение, которым он точно что-то хотел сказать.
Прерывается бойня задумчивостью Одиссея на разных этапах его одиссеи. Периодически ему на помощь приходит смуглая Афина в облике убитой у него на глазах троянской жрицы: правильно я понял и запомнил? Поправьте меня, если я не прав. Так вот, если Афина со жрицей совпадают, то этот регулярно возникающий персонаж его личная совесть. Совесть воина, вождя, мужа, отца. Как ни крути, придуманный многоопытным хитрецом подарочек – большое предательство во время затяжной, всех доставшей войны, которую Агамемнон не может проиграть, иначе непонятно, зачем принесли в жертву малышку Ифигению, тоже показанную кратко, но метко. И зачем вообще все эти жертвы. Затяжная, безнадежная война, которую кто-то должен помочь хоть как-то закончить. Отворивший Трою аргивянам поплатился чуть ли не дороже всех. Разве что жизнью не поплатился.
У Данте, напомню, Одиссей – образцовый обманщик и горит в аду. Даже Вергилий его немного побаивается. Горит за то, что обманул и Трою, и своих. За обман и дерзость Данте своего героя убивает где-то в районе Берега Слоновой Кости, хотя перед этим заставляет идти «за солнцем вслед», ровно туда, куда в фильме Одиссея умоляет смыться Пенелопа, забрав с собой сына, но бросив царство на неминуемую месть главы военного союза: Агамемнон не простил бы такого предательства. В результате, чуя неладное будущее, царь Итаки таки уходит. И становится героем, вообще главным шарниром победы, в которую аргивяне в фильме картинно не верят.
Выходит, с войны – не вернуться. Во всяком случае, не вернуться тем, кем ты туда уходил. Не вернуться туда, откуда ты уходил. К тем, от кого ты уходил. По счастью, Гомер подсказал режиссеру, что женская верность может быть хорошим залогом на будущее, надеждой на выздоровление тяжело больного физически и морально воина. Но воину, по эпосу, пришлось еще сотню уложить прямо у себя дома, а режиссер, для фильмового движа, одного из женихов наделяет подлинной подлостью. Когда эту подлость прикончили, это убийство подлости подводит к концу и резню, водворяется долгожданный мир. Мытье полов после резни остается за кадром. Может, конечно, так и бывает, не знаю.
Я этот фильм, вполне эпический по всем параметрам, включая мировой успех, смотрю на пятый год войны, располосовавшей все наши жизни минимум надвое. Поэтому, возможно, я вычитываю в трехчасовом блокбастре призыв к миру, которого мы все так ждем. Хотел ли того же Гомер? Хотел ли того же Нолан? Боюсь, великий эпос, как и великий фильм, этот «эпос» наших дней, выше какого-то одного конкретного послания или воззвания. Эпос не про этос, а про множество вопросов. Про то, что мир не чернобелый. Да и вообще сцена, где Арго узнает хозяина и умирает, стоил того, чтобы этот фильм снимать.
Эти вопросы собраны в сгусток электрической энергии, которая замыкается на каждом из нас, вызываю ответную и цепную реакцию. Мне ужасно жаль, что фильм не покажут на моей родине, что многим придется смотреть его в пиратских копиях, как мы когда-то в полуподвальных залах за 5 р. Смотрели антисоветские боевики. Призывы к миру нужны везде, в том числе и у меня дома.
