TW: Линдси Клэнси, дети, жизнь с ними или без них
“Несколько дней ее слушания сделали для понимания кПТСР больше, чем 250 лет медицинских исследований”, - так кто-то написал в твиттере про суд над Линдси Клэнси, которая убила троих своих детей. При этом все, что случилось до суда, просто слишком хорошо знакомо нам всем.
Осенью 22 года, спустя несколько месяцев после рождения третьего ребенка Линдси начала жаловаться на бессонницу, тревогу и голоса в голове. Ей поставили генерализованное тревожное расстройство (sic!) и в госпитализации, на которой она настаивала, отказали.
За полгода Линси 14 раз была у психиатра, поменяла схему около десяти раз и обращалась как минимум к трем разным специалистам. Все это время ее состояние продолжало ухудшаться.
У Линдси были галлюцинации, мужской голос в ее голове уговаривал ее убить себя и детей, она похудела на 7 кг и не могла встать с постели.
В конце декабря она записалась на дневную программу реабилитации, в начале января она была госпитализирована, но через 5 дней ее выписали. Спустя две недели она убила троих своих детей, пока муж был в аптеке.
Суд утверждает, что Линдси все спланировала и это был холодный расчет. Защита настаивает на послеродовом психозе. Я не могу перестать думать о том, что женщина полгода умоляла о помощи, но не получила ее нигде.
В этой истории для меня одновременно собрано просто слишком много знакомого:
как можно годами объяснять, что ты не просто так ноешь, что нет, это не просто усталость, что твое “плохо” настоящее, но тебе никто не поверит.
как можно стараться изо всех сил, искать выход, делать все, что можешь, но этого все равно может быть недостаточно, что иногда твоих сил просто не хватает и нужно еще какое-то чудо, которое может не случиться.
как дети могут оказаться самым страшным событием твоей жизни.
и как никто тебя об этом не предупредит.
Я знаю, что не для всех это так. Вокруг меня есть люди, которые выстроили свою жизнь с детьми гораздо менее травматичным способом, есть те, кто действительно получают от родительства удовольствие. Но есть также и бесконечное множество тех, для кого родительство - страшная травма. И говорить об этой травме стыдно и страшно: ведь это все равно, что сказать своему ребенку в лицо “твое существование делает меня несчастной” (нет, на самом деле это совершенно другое сообщение, но страх подсказывает нам именно такие формулировки).
Моя мама в мои двадцать лет начала говорить о том, что она хочет внуков. Ей было сорок, она была то ли в третьем, то ли в четвертом браке, работала свою работу, залезала в кредиты. Зачем ей были нужны внуки, мы никогда не узнаем. Подозреваю, что это просто была инерция общественного мнения, предустановленная программа, которая велела ей на определенном этапе начать транслировать определенные вещи.
Мною мама забеременела случайно. Еще до того, как я родилась, мой отец уехал в Казахстан. Мама рассказывала, что денег не было, и она питалась одними мандаринами. Затем я родилась, мама поехала за отцом и где-то в это время забыла меня на сорокоградусном морозе, пока бухала в инженерском общежитии.
В Казахстане она разошлась с моим отцом, вышла замуж за другого чувака, вместе с ним уехала в Москву. Все мое детство она работала, оставляла меня со свекровью (странная история, но я просилась в садик, а меня не отдавали, не знаю, почему). Свекровь тоже работала. Поэтому часто маме приходилось брать меня на работу с собой. На вернисаж торговать матрешками. По чужим квартирам делать ремонты. Вот если смотреть на это все сейчас трезвым взглядом, это был пиздец. Но в мои двадцать у нее ничего не щелкало. Имея за плечами вот этот опыт, она все равно считала, что мне пора рожать.
Ну и в 23 я родила.
Не считая беременности, у меня уже 15 лет как есть ребенок. Сейчас я могу сказать, что наличие ребенка наконец-то почти не усложняет мне жизнь (финансовая нагрузка по-прежнему значительная, но эмоциональная, хвала небесам, уменьшилась). Но до этого:
Ваське было 3, когда я впервые проспала больше четырех часов подряд.
Ваське было 4 года и 8 месяцев, когда она перестала бояться чужих людей, и я смогла находиться в общественных местах без необходимости успокаивать ребенка по сорок минут.
Ваське было 5, когда я впервые смогла оставить ее с кем-то больше, чем на световой день (и я уехала на три дня в Питер и все три дня просто проспала в номере).
Ваське было 6, когда она наконец-то пошла на полдня в сад и у меня появилась возможность быть несколько часов одной.
Ваське было 11, когда я почувствовала, что выжила: за два дня до начала войны Васька начала сама ходить в школу и мне больше не нужно было вставать вместе с ней.
Но даже сейчас, когда Васька уезжает в поход или на ночевку к друзьям, я чувствую разницу. Дом, в котором есть ребенок (пусть даже этот ребенок живет на чердаке и не спускается со своего чердака никогда) и дом без детей - это два разных дома. И я в этих домах тоже разная. Даже спустя пятнадцать лет.
И да-да, у кого-то совсем другие, счастливые истории. Помогающие мужья, штат нянь, дети без единой трудности вписывающиеся во все возрастные нормы. Но я абсолютно уверена, что это ошибка выжившего. Все остальные справляются как могут. Или не справляются.
