Так ли беззубы системные партии?
Оппозицию авторитарным режимам принято делить на «системную» и «несистемную». Подразумевается, что «системная оппозиция» играет «по правилам» и не представляет непосредственной угрозы, тогда как «несистемная» способна принести больше хлопот. Это весьма условная дихотомия. Бывает, что вчерашних «системных» кандидатов (вроде партии «Яблоко») снимают с выборов из-за того, что их якобы поддерживают внешние враги. Бывает и хуже – в Южной Корее при правом диктаторе Ли Сын Мане прогрессивный оппозиционер Чо Бон Ам дважды выступал в качестве основного конкурента на президентских гонках 1952 и 1956 гг., а уже в 1959 г. был казнён как северокорейский шпион.
В таком случае остаются ещё более «осторожные» силы. Можно вспомнить примеры многопартийности в социалистических ГДР, Польше, Чехословакии, Болгарии и Вьетнаме или в военных диктатурах в Бразилии и Южной Корее. Формальная многопартийность существует даже в современных КНР и КНДР.
Реальная власть в подобных системах сконцентрирована в руках одной партии, а иногда даже вне её – у «силовиков» и государственной бюрократии. Тем не менее они не избавляются от «системной оппозиции». Причины могут быть разными: показной «демократизм», интеграция бывших субъектных союзников эпохи реальной борьбы за власть, способ перевести деятельность потенциальных конкурентов в безопасное русло. В обмен на лояльность системные партии получают относительную безопасность, посты в органах власти и возможность служить институциональной «крышей» для умеренных противников режима.
Сама по себе «системная оппозиция» не является причиной кризисных явлений – они вытекают из сочетания борьбы за власть между правящими элитами, экономических проблем и внешнеполитических неурядиц. Но когда кризис всё же случается, вчерашние марионетки могут выйти из-под контроля и бросить вызов вчерашним гегемонам.
Например, так случилось в ряде стран Восточной Европы во время «Бархатных революций» 1989/90 гг. В июне 1989 г. в Польше состоялись парламентские выборы: борьба шла за 35% мест в Сейме, тогда как 65% были зарезервированы за правящей Польской объединённой рабочей партией и её сателлитами. Несмотря на то, что оппозиционная «Солидарность» выиграла все конкурентные 35% мест, режим мог надеяться на комфортное большинство при формировании правительства. Однако «Солидарность» сумела сговориться с, казалось бы, «карманными» Объединённой крестьянской партией и Демократической партией, которые до этого 40 лет выступали в качестве союзников коммунистов. Вместе они сформировали парламентское большинство и вынудили президента Войцеха Ярузельского сформировать первое за 45 лет правительство без коммунистического доминирования.
В ГДР после Мирной революции осенью 1989 г. к власти пришло реформистское крыло Социалистической Единой партии Германии (СЕПГ), которое намеревалось и дальше править под вывеской «социализма с человеческим лицом», выставив прежних «ретроградных» партийных руководителей и «Штази» в качестве «козлов отпущения» за все «перегибы». Однако в марте 1990 г. на первых (и последних) свободных выборах в Народную палату обновлённая Партия демократического социализма с результатом в 16,4% проиграла своим бывшим сателлитами, вышедшим из-под контроля – Христианско-демократическому союзу с результатом в 40,8%. Примечательно, что наследники «диссидентской» традиции, объединившиеся в «Cоюз 90», набрали мизерные 2,9%, а их союзники из партии «Зелёных» – 2%.
Лидер ХДС Лотар де Мезьер (вскоре разоблачённый как агент «Штази») вступил в коалицию с такими же освободившимися от 45-летней «опеки» либеральными демократами и новообразованными социал-демократами, возглавил первое (и единственное) некоммунистическое правительство ГДР и санкционировал присоединение страны к ФРГ, реализовав волю абсолютного большинства жителей Восточной Германии на тот момент.
Таким образом, системные партии, какими бы «марионеточными» они ни казались в моменты устойчивости режима, фактически являются «спящими институтами» и способны обретать субъектность в моменты кризисов.
