- А не были ли мы здесь раньше? – рассуждал Любимый, целенаправленно вышагивая по главной улице Боровска в сторону кафе.
- Вроде Альцгеймер к нам еще не наведывался, - отвечала я, критически осматривая Любимого.
Поджарый, седовласый, длинный и несгибаемый, как шампур, он озадаченно чесал макушку и спрашивал:
- Тогда почему у меня в Яндекс-картах уже стоит закладка на этом доме?
И мы остановились напротив дома.
От пяток к голове проскакали мурашки, остановились где-то в районе спины. Замерли.
От тишины, которая стоит вокруг этого дома, как стена.
Верхний этаж всё ещё парит над улицей. Ажурная резьба. Последний парадный наряд, который уже никто не носит, но который до сих пор цепляется за края дома, пытаясь удержать его от разрушения. Хрупкость.
Само дерево, потемневшее от дождей, снегов, ветров, похоже на кожу уставшего старика, исчерченную глубокими морщинами времени. От былого величия остались только унылые, поседевшие доски. Краски стёрлись…
На нижнем ярусе штукатурка покрыта серым налётом – сырости, пыли, и окна смотрят как уставшие, полузакрытые глаза. Как будто замерли в немой мольбе, ожидая, что когда-нибудь в них снова зажгутся огни….
И, словно последний защитник и друг, стоит покосившийся деревянный забор.
Словно ограждает этот одинокий дом от суеты улицы, храня в своём дворе тишину тех дней, когда здесь кипела жизнь.
Дом доживает свой век.
Замер в молчаливом ожидании.
И сквозь его поседевшую, потрескавшуюся красоту проступает трогательная и щемящая история о том, как время безжалостно стирает всё.
Это усадьба Шокина. Дом купца Фёдора Ивановича Шокина.
Старообрядца. Из тех крепких боровских купцов, что молились по старым книгам и держали строгие посты. При этом старообрядец торговал спиртным.
Вино...и вера.
Доход ...и пожертвования на храмы.
Содержал пожарную дружину, был председателем старообрядческой общины, построил храм Покрова.
И эту усадьбу.
Как свадебный подарок дочери.
Как чудо.
Как шкатулку.
Резную, ажурную.
Чтобы она жила в красоте, чтобы окна смотрели на ту самую колокольню, что построена на его деньги.
А потом… революция.
В доме были советские конторы, общежитие фабрики, детский сад. В войну - немецкий госпиталь. Говорят, умерших солдат хоронили прямо во дворе. В 2013-м останки семидесяти бойцов вермахта эксгумировали и перезахоронили. Но слухи остались. И именно из-за этого все проекты срываются.
И дом продолжает умирать.
И вместе с ним умирают оставшиеся легенды.
Одна - о привидении. Когда после войны здесь был детский сад, дети боялись ходить по старой каменной лестнице - им чудилось, что в доме кто-то живёт. Массивные двери, кованые перила, скрипучие ступени… И если встать в сумерках у дома, можно понять, почему дети верили.
Другая - о подземных ходах. Боровск вообще пропитан слухами о тайных лазах, связывающих старообрядческие молельни с оврагами и монастырём. Прямых доказательств нет. Но когда смотришь на толстенные стены снизу, невольно веришь.
Шокин умел хранить тайны.
Жил на границе между верой и торговлей, между строгими правилами и любовью.
И дом его получился отражением двойственности - купеческая солидность снизу и ажурная нежность сверху.
Сейчас дом пуст.
Кружева осыпаются трухой.
И старые колокольни звонят по нему - как будто ждут, когда хозяин вернётся. Или когда кто-то наконец прочитает то самое зашифрованное послание. В дереве. О любви.
Но, кажется, мы уже опоздали.
Не на обед...
