Сейчас у капиталистов действительно всё хорошо: ракеты, космодромы, дата-центры, фабрики роботов — всё это в основном частная собственность. Поэтому сценарий «киберпанка» с формулой low life, high tech вполне реален.
И здесь возникает главный вопрос: кому принадлежит совокупный робот? Если Маску или Безосу — возможен технофеодализм. Если обществу — возможен совсем другой сценарий.
Представим, что автоматизация заходит настолько далеко, что большая часть людей теряет работу. Капиталисту выгодно сокращать ФОТ: в идеале завод должен работать вообще без людей. Но возникает парадокс.
Если у людей нет работы, у них нет денег. Если нет денег — некому покупать произведённые товары.
Начинается дефляция. Снижение ключевой ставки здесь уже мало помогает: дешевле кредиты не заставят человека покупать, если у него просто нет дохода.
Поэтому государству, даже если оно представляет интересы крупного капитала, придётся поддерживать спрос напрямую. Отсюда и базовый доход, о котором говорит Маск: деньги населению выдаются не только ради благосостояния людей, но и для того, чтобы сохранить сам цикл производство → потребление → прибыль.
В этом и заключается своеобразная «диалектика капитала». Капитализм прекрасно умеет снижать стоимость производства, но доведённая до предела автоматизация начинает подрывать рынок сбыта.
И дальше возникает ещё более интересный вопрос: а зачем вообще нужны деньги, если производство становится избыточным?
Деньги нужны прежде всего там, где есть дефицит и необходимо распределять доступ к ограниченным благам. Если ИИ и роботы смогут производить больше, чем человечество способно потребить, деньги постепенно теряют свою главную функцию.
Тогда статус может определяться уже не количеством накопленного капитала, а влиянием, признанием и вкладом в создание этого изобилия. Быть Маском или Галицким — не обязательно означает иметь больше денег. Это может означать возможность проектировать будущее, создавать города, запускать космические программы и войти в историю.
Получается парадокс: капитализм, пытаясь сохранить себя, может постепенно создавать условия для собственной отмены.
Но здесь возможны два совершенно разных пути.
Киберпанк — капиталисты сохраняют контроль над роботами и ИИ, а людям без работы приходится выдавать базовый доход лишь для поддержания спроса. Технологии создают огромное изобилие, но оно остаётся сосредоточенным в руках небольшой группы.
Технокоммунизм — общество переопределяет право собственности на автоматизированное производство, и созданное роботами изобилие становится общественным достоянием.
Поэтому различие между этими сценариями определяется не самими технологиями. Главный вопрос — кто владеет роботами и ИИ.
И показательно, что даже представители нынешнего капитала уже начинают говорить о всеобщем высоком доходе и будущем отмирании денег. Возможно, они просто раньше других увидели проблему: если автоматизация уничтожает труд как основной источник дохода, старый механизм распределения действительно перестаёт работать.
Дальше возможны разные формы перехода — через налоги и базовый доход или через изменение самой собственности. Но логика в обоих случаях одна: чем ближе экономика к изобилию, тем меньше значение денег как посредника между производством и потреблением.
Вопрос только в том, кто будет управлять этим переходом — владельцы роботов или общество.
