Как жить с мужем-гением? Рассказывает Софья Толстая
Сегодня Софья Толстая была бы отличным примером успешной женщины: многодетная мать, хозяйка, заботливая жена, литературный ассистент, корректор… Она переписывала произведения мужа, решала вопросы с издательством. Но вместе с этим жизнь Толстой была полна боли и горечи по поводу конфликтов с Львом Николаевичем. Об этом Софья Андреевна и рассказывала своему дневнику.
Сегодня в рубрике #Дорогой_дневник_ЦИ вместе с Софьей Толстой учимся жить вместе с гением и решать семейные конфликты.
13 сентября:
«Совсем не то впечатление производит на меня чтение повести (прим. – "Воскресение") Л. Н. Меня все тревожит, все дергает, со всем приводит в разлад... Я мучаюсь и тем, что Л. Н., семидесятилетний старик, с особенным вкусом, смакуя, как гастроном вкусную еду, описывает сцены прелюбодеяния горничной с офицером. Я знаю, он сам подробно мне о том рассказывал, что Л. Н. в этой сцене описывает свою связь с горничной своей сестры в Пирогове. Я видела потом эту Гашу, теперь уже почти семидесятилетнюю старуху, он сам мне ее указал, к моему глубокому отчаянию и отвращению. Мучаюсь я и тем, что герой, Нехлюдов, описан как переходящий от падения к подъему нравственному, и вижу в нем самого Льва Николаевича, который собственно сам про себя это думает, но который все эти подъемы очень хорошо описывал в книгах, но никогда не проводил в жизни. И описывая и рассказывая людям эти свои прекрасные чувства, он сам над собой расчувствовался, а жил по-старому, любя сладкую пищу, и велосипед, и верховую лошадь, и плотскую любовь...
Вообще в повести этой, – как я и прежде думала, – гениальные описания и подробности, и крайне фальшивое, кисло-фальшивое положение героя и героини.
Повесть эта привела меня в тяжелое настроение. Я вдруг решила, что уеду в Москву, что любить и это дело моего мужа я не могу; что между нами все меньше и меньше общего... Он заметил мое настроение и начал мне упрекать, что я ничего не люблю того, что он любит, чем он занят. – Я ему на это ответила, что я люблю его искусство, что повесть его "Отец Сергий" меня привела в восторг, что я интересовалась и "Хаджи-Муратом", высоко ценила "Хозяина и работника", плакала всякий раз над "Детством", но что "Воскресение" мне противно.
– Да вот и дело мое духоборов ты не любишь... – упрекал он мне.
– Я не могу найти в своем сердце сожаление к людям, которые, отказываясь от воинской повинности, этим заставляют на их место итти в солдаты обедневших мужиков, да еще требуют миллиона денег для перевоза их из России...
Делу помощи голодающим в 1891 и 1892 ходу, да и теперь, я сочувствовала, помогала, работала сама и давала деньги. И теперь, если кому помогать деньгами, то только своим смиренным, умирающим с голоду мужикам, а не гордым революционерам--духоборам.
– Мне очень грустно, что мы во всем не вместе, – говорил Л. Н.
А мне-то! Я исстрадалась от этого разъединения. Но вся жизнь Льва Николаевича – для чуждых мне людей и целей, а вся моя жизнь – для семьи. Не могу я вместить в свою голову и сердце, что эту повесть, после того как Л. Н. отказался от авторских прав, напечатав об этом в газете, теперь почему-то надо за огромную цену продать в "Ниву" Марксу и отдать эти деньги не внукам, у которых белого хлеба нет, и не бедствующим детям, а совершенно чуждым духоборам, которых я никак не могу полюбить больше своих детей. Но зато всему миру будет известно участие Толстого в помощи духоборам, и газеты, и история будут об этом писать. А внуки и дети черного хлеба поедят!».
Два дня спустя:
«Вчера мне стало так грустно, что у нас с Л. Н. нехорошие отношения были накануне, и так он на этот раз кротко перенес мои суждения о повести и мои упреки о продаже ее, что я по какому-то внутреннему, сердечному толчку пошла к нему вниз, в кабинет, и выразила ему сожаление о резких словах моих и желание быть вместе, быть дружными. И мы оба расплакались, и оба почувствовали, что, несмотря ни на какие внешнее разъединения, внутренне мы были вое эти тридцать шесть лет связаны любовью, а это дороже всего».
