Действительно, когда заходит речь о рабстве, общественное внимание почти неизменно обращается к Западу: к трансатлантической торговле людьми, к плантациям американского Юга, к колониальной эксплуатации Африки. Рабство же в исламском мире и прежде всего в Османской империи остаётся как бы на периферии коллективной памяти, о нём почти не говорят и не делают предметом острых общественных дебатов. Многие объясняют это чуть ли не заговором молчания, желанием что-то скрыть или приукрасить и европейские правые начали эту тему вновь поднимать. Однако, реально причина оказывается не в намеренном замалчивании, а в самой природе того наследия, которое оставили эти две системы. Разница не в том, что одна история «важнее» другой, а в том, что одна из них до сих пор кровоточит в настоящем, а другая растворилась в прошлом.
Главное здесь заключается в следующем. Атлантическое рабство породило расовую касту и во многом основывалось на идеологии расового превосходства. Раб и его потомки оставались в обществах Америки и Европы видимой, обособленной и угнетённой группой на протяжении столетий после формальной отмены рабства: так называемые Чёрные кодексы, сменившая их система издольщины, сегрегация и законы Джима Кроу, системный расизм, сохраняющийся и по сей день. Поскольку эти общины существуют, поскольку их члены продолжали сталкиваться с дискриминацией, рана остаётся открытой. Память о таком рабстве политически заряжена и постоянно возвращается в повестку через движения за гражданские права и дебаты о репарациях. У этой темы есть живые носители, и именно поэтому её невозможно предать забвению.
С рабством в исламском мире и в Османской империи всё устроено принципиально иначе, и корень различия лежит в механизмах выхода из неволи и последующей интеграции.
Османское рабство не было системой, воспроизводившей наследственное низшее сословие и не формировало из рабов замкнутую касту; оно было по своей логике ассимиляционным, транзитным состоянием, через которое человек проходил, чтобы в итоге стать частью общества. Отсюда и знаменитые слова османского хрониста Мухаммеда ибн Махмуда аш-Ширвани, записанные в его сочинении «Тухфе-и Муради» в 1429 году: «Каждый год около пятидесяти тысяч неверных мужчин и женщин берут в плен из обители войны; они становятся мусульманами, и потомство их присоединяется к рядам правоверных вплоть до дня воскресения». Этот отрывок точно передаёт философию османского подхода: пленник мыслился не как вечный раб, а как будущий подданный и будущий мусульманин.
Эта философия подкреплялась детально разработанной правовой системой освобождения, которую историки реконструируют по тысячам судебных регистров — шер’иййе сиджиллери. Как подробно показывает Хайри Гёксин Озкорай в главе, посвящённой османскому рабству, в коллективном труде «Пэлгрейвовский справочник по истории глобального рабства» под редакцией Юлиане Шиль и Дамиана Паргаса, изданном в 2023 году, существовало множество легальных путей выхода из неволи. Безусловное освобождение назвалось «итк», рассматривалось как благочестивый поступок, а в ряде случаев как форма искупления грехов.
Важно понимать, что сама практика массового освобождения или итка питалась глубокими религиозными корнями, поскольку в исламе отпуск невольника на волю считался одним из самых богоугодных дел, за которое верующему была обещана щедрая награда в загробной жизни. В Коране выкуп и освобождение рабов прямо называется признаком истинного благочестия, а в суре аль-Балад, аяты 11–13, об этом сказано так: «Он не решился преодолеть крутой подъём. И откуда тебе знать, что такое крутой подъём? Это освобождение раба».
Шариат закреплял эту норму законодательно: манумиссия (освобождение из рабства) служила официальным искуплением (каффарой) за многие грехи, такие как нарушение клятвы или непреднамеренное убийство, а часть обязательной милостыни, закята, по закону направлялась именно на выкуп невольников. Эта религиозная мотивация подкреплялась авторитетным хадисом, переданным Абу Хурайрой и зафиксированным в сборниках аль-Бухари и Муслима, согласно которому за освобождение невольника Аллах обещал спасти от адского огня каждый член тела самого освободителя. Именно обещание прощения грехов и спасения души превратило манумиссию из редкой прихоти хозяина в массовую, социально поощряемую норму, которая и обеспечила постоянный отток рабов в свободное общество.
Вторым после итка или безусловного освобождения путём выхода из рабства было условное или завещательное освобождение или «тедбир». Оно вступало в силу после смерти хозяина по завещанию или при наступлении оговорённого события (выдачи замуж, женитьбе, рождении ребенка и тд).
Следующим путем был контракт о самовыкупе, или «мюкатебе», по которому невольник обязывался отслужить определённый срок или выплатить установленную сумму.
Подобная практика коню
позволяет утверждать, что средняя продолжительность службы раба в частном домохозяйстве составляла от четврех-восьми до двенадцати лет. Иначе говоря, рабство было по умолчанию временным состоянием длиной около десятилетия, после которого человек входил в общество свободным.
При этом ни одна профессия и ни одна форма производства не была зарезервирована исключительно за рабами. В одних и тех же мастерских, полях, лавках и портах бок о бок трудились люди разного правового статуса — наёмные работники, подмастерья, ремесленники и невольники. Некоторые рабы получали статус мезун, то есть доверенных торговых агентов, и ездили по делам хозяина с крупными суммами капитала, в том числе за границу, а безупречной службой заслуживали свободу. Поэтому после манумиссии обычно человек просто продолжал то же самое занятие уже как свободный ремесленник, моряк или торговец. Это прямо противоположно американскому опыту, где после отмены рабства бывшие невольники были не интегрированы в экономику на равных, а загнаны в кабальную издольщину и затем в юридическую сегрегацию, что фактически означало новое порабощение уже иными средствами.
Но главным предохранительным клапаном, не позволявшим освобождённому оказаться выброшенным на улицу, был институт валя, то есть опекунства. По законам исламского права отпущенный на волю человек не повисал в социальном вакууме, а оставался клиентом, мавали, семьи своего бывшего господина. Патрон брал на себя защиту и поддержку вольноотпущенника. Это была не клеймо, а социальная сеть и страховочный механизм, который сохранял за человеком место в обществе и доступ к его ресурсам. В Америке же освобождённый раб был предоставлен самому себе и тут же стал объектом дискриминационного законодательства; в османском и в более широком исламском мире он оставался у дел, встроенным в домохозяйство и общину, а не маргиналом.
И это касалось отнюдь не только европейских рабов. Тот же механизм валя действовал по всему исламскому миру, включая Аравийский полуостров. В той же Саудовской Аравии и соседних с ней странах живёт очень много потомков африканских рабов, хотя память об этом в значительной мере стёрта. В Саудовской Аравии это случилось лишь в 1962 году, но к тому времени потомки рабов уже давно растворились в племенной структуре, и именно полнота этой интеграции привела к тому, что рабское происхождение перестало выделять их в отдельную угнетённую группу.
Таким образом, асимметрия внимания к двум историям рабства объясняется не столько чьим-то желанием одну из них скрыть, сколько самой природой оставленного ими следа. Атлантическое рабство оставило живую, не заживающую рану в виде идеологии расизма, низшего сословия, которое борется за свои права и поныне. Османское и исламское рабство, при всей своей жестокости и принесённых миллионам людей страданиях, растворилось в населении благодаря развитой системе освобождения, трудовой несегрегированности и институту патроната, не создав ни постоянной угнетённой касты, ни сегодняшнего политического субъекта, требующего признания. У этой темы нет живого носителя обиды, нет общины, которую дискриминируют по признаку рабского происхождения, и потому она лишена той острой актуальности, которая делает историю атлантического рабства предметом ежедневной общественной борьбы.
