Андрей Вознесенский «Белые ночи Бориса Гребенщикова»
Он приехал в Переделкино, как всегда, неожиданно, после внезапного звонка — по-хорошему худой, этакий вольный рок-стрелок, с гитарой вместо лука или арбалета. Привычная к странствиям куртка, холщовый подсумок, удлиненное бледное лицо с улыбочкой фавна и полусапоги, которые он порывался снять, чтобы не наследить, — все обозначало в нем городского Робина Гуда.
Освоясь в тепле, ночной гость рассказал, как на днях утонул Саша Куссуль, скрипач из их АКВАРИУМА, — переплыл Волгу, а на обратном пути сил не хватило.
Перед тем как запеть, гость разложил на столе рядом со столовыми приборами музыкальные футлярчики и надел на шею металлический хомут-подставку для губной гармошки. Начал с "Деревни".
Ах, эта музыка деревни, оркестрованная в постпинкфлойдовской манере кваканьем лягушек, ночными вздохами и потусторонней скрипкой Куссуля, где протяжные северные российские распевы переплетаются с кельтскими, это отнюдь не полуграмотная простушка стиля "а-ля рюсс", а новая загадка, в которой есть судьба, свобода, душа и свой язык — о чем ты, вечно вечная и новая природа?
"Я уезжаю в деревню, чтобы стать ближе к земле", — поет гость.
Я изучаю свойства растений и трав. Я брошу в огонь душистый чебрец. Дым подымается вверх. И значит, я прав.
Ночные переделкинские перелески и сирени прильнули к стеклам послушать про себя.
Если же станет темно, чтобы читать Тебе, — Я открываю дверь, и там стоит ночь.
Голос Бориса Гребенщикова высокий, странный, с нереальным отсветом, будто белая ночь. Культура Северной Пальмиры стоит за ним.
Мы охвачены тою же самою Оробелою верностью тайне. Как раскинувшийся панорамою Петербург за Невою бескрайней.
Когда он, закрыв веки, оборачивается к окну в профиль, его белокурые волосы, схваченные сзади тесемкой, чтобы не мешали, походят на косу времен Павла I.
В отличие от "хард-рока" и "металлистов" автор бережен к слову, он следует не только школе ироников Заболоцкого и Хармса, но и волевому глаголу Гумилева.
Сквозь пластмассу и жесть Иван Бодхидхарма склонен видеть деревья Там, где мы склонны видеть столбы.
Видимо, ирония и пластический монтаж культуры Заболоцкого в музыке времени. После того, как я сказал ему, что его ранние "иронизмы" напоминают "Столбцы" Заболоцкого, Борис кинулся читать Заболоцкого и был сам поражен близостью стиля. Оказывается, он знал Хармса, но Заболоцкого ранее не читал, а писал схоже — сейчас в "новой волне" поэтов идет второе рождение взгляда Заболоцкого. В зрелищных веселых хэпинингах, которые проводятся новым московским молодым клубом поэзии сейчас, в сложном и гротесковом стиле стихов Искренко, Арабова, Кутика и других его поэтов улавливается та же нота.
Гребенщикову 33 ныне. Принято считать это возрастом Христа и Ильи Муромца, возрастом душевных свершений. Он окончил факультет математики ЛГУ, работал программистом, подтверждая практикой тезу петербуржского поэта, что надо верить больше математике, чем мистике. Его отличает тонкий профессионализм, артистизм, истинное знание классики. Еще студентом, оцепенев от БИТЛОВ, основал он ансамбль АКВАРИУМ, пожалуй, самую некоммерческую из наших рок-групп. Он популярен. Люди, не знающие его аудитории, представляют ее сборищем нравственных уродов и истеричек. Между тем это серьезные знатоки. Ему, как сегодняшнему лидеру "кассетной культуры" (существует такой полуиронический термин), пишут тысячи — студенты, молодые солдаты и офицеры, таежники. Музыка единит людей и народы.
Когда к нам заезжал Боб Дилан, мне не удалось их свести, но, думаю, заокеанскому кумиру пришлись бы по душе русские распевы современного ленинградца. Зато с Алленом Гинсбергом они заинтересованно играли друг другу в наших деревянных стенах. А вчера художник совершенно иного поколения, загорелый и белый, как лунь, в алом галстуке, Альберто Моравиа, не понимая по-русски, но понимая нечто высшее, что дают музыка и время, отстукивал пальцами по столу ритм его ностальгической песни и с тоской всматривался в осеннее смеркающееся окно: "Я уезжаю в деревню, чтобы стать ближе к земле".