#смотритесами
Сергей Попов о выставке Гриши Брускина Dies Illa в ЗИЛАРТе. Часть 1:
В музее ЗИЛАРТ последние дни проходит выставка Гриши Брускина «DIES ILLA» («Тот день»). Завершается она неожиданно скоро, хотя это одна из самых продолжительных выставок в Москве: она открылась вместе с музеем 5 декабря, ее показ был рассчитан на весь год. Что оправданно: это инсталляция, в которую хочется возвращаться — и чтобы понять глубже, и чтобы пережить вновь ее эффекты, не только пространственные, но и звуковые. Значимой частью выставки является музыка: здесь звучат партитуры любимого художником Монтеверди и специально написанная Алексеем Сысоевым композиция «Реквием. Территория печали». Музыка не только создает мрачно-просветленный настрой, который неизбежно сопровождает зрителя. Она воспринимается одним из ключей выставки, само название которой — часть названия средневекового католического гимна, включенного во все любимые светские реквиемы — и Моцарта, и Верди; это одна из их самых драматичных, пронзительных мелодий. Музыка настраивает едва ни на апокалиптический лад.
Но зритель и так в сильном потрясении. Инсталляция открывается взору вся сразу, и хотя в ней много скульптурных групп, переход между которыми и составляет просмотр, тревожное состояние захватывает с первых же секунд и не отпускает до выхода. Сам художник говорит о «театре скульптур», и театральность тут, безусловно, становится лейтмотивом — но это театральность особого рода, имеющая мало общего с классической драматургией, а скорее, отсылающая к средневековым «театрам-сценам», в которых зритель видел разом и действующих лиц, и декорации (и к тому же точно знал фабулу), или, как замечает сам Брускин, к «театру жестокости» Антонена Арто. Последний в России почти совсем неизвестен — и его условной сублимацией можно считать некоторые из иммерсивных методов устройства спектакля. Если коротко, цель Брускина — целиком захваченный его нарративом зритель. Этой же цели служат и другие известные нам инсталляции, от Кабакова до Кусамы, но, в отличии от тех, задача настоящей — не только погружать «в атмосферу», но и бить наотмашь образностью, и вместе с тем пытаться разобраться в причинах и следствиях тревог, а возможно даже, зрителя за краткое время просветить и облагородить.
На самом деле группы скульптур при первом взгляде не столько захватывают, сколько отталкивают — своей дискомфортной, резкой визуальностью. Это паукообразные фигуры с черепами на длинных ножках; скорпионы с лысыми человечьими головками — таких Брускин называет саранчой, вспоминая о библейских пророчествах. Есть фигурки младенцев в позах эмбрионов, с кукольными головами. Фигуры в остроконечных колпаках с эмбрионами внутри животов. Фигуры, отсылающие к образам террористов-шахедов. Фигуры с головами животных. Фигуры, завернутые в полотна и подвешенные. Фигуры, пожирающие фигурки. Даже описание всех этих персонажей способно отвратить. Оригинально исполнение многих из них: Брускин создает их из материалов, не самых типичных для скульптуры — тканей, веревок, бумаг — также для усиления эффекта тактильности и чувственности. Однако странная материальность — не самоцель; все это нужно художнику не для того, чтобы шокировать, а чтобы замкнуть эмоциональный контакт и предписать мыслить, вслед за ним, о значении этих фигур. Брускин — редкий художник, использующий в своих вещах метод аллегории.
Громадным аллегорическим панно в зале становится торцевая стена, плотно, рядами, уставленная скульптурными композициями разного масштаба — от мелкого до соизмеримого с человеческим. Содержание его — тема отдельного разговора, а образность знакома нам по предыдущим выставкам, сложившим славу художника за последние десятилетия — от Павильона России на Венецианской биеннале до персональной выставки в Третьяковской галерее, к сожалению, закрытой досрочно. Это образы глубокой, проницательной рефлексии об устройстве социума. Аранжировка этих ансамблей с тенями, их сочетание с видео, также построенному по принципу театра теней, усиливает воздействие.
