Он приехал в Боровск в январе 1880-го.
Молодой учитель. Почти глухой. В детстве он переболел скарлатиной и болезнь отняла у него голоса мира.
Днем он уходил в овраг с бумажными змеями. Однажды он сделал ястреба в натуральную величину, раскрасил его и боровчане крестились, принимая поделку за живую птицу. Ночью он привязывал к змею фонарь, и над Боровском загорался огонек. Люди спорили: Венера? Чудо? Или чудак-учитель опять пускает своего беса?
В его комнате сверкали молнии, гремел гром. Соседи шарахались. "Сумасшедший чудит", — шептали за спиной.
Он женился на дочери священника. Без любви, расчётливо, «чтобы не мешала». В день венчания, вернувшись из церкви, взял станок и до вечера резал стекло. Вместо брачной ночи - тишина мастерской.
Она стала не просто «непомехой». Она стала хранительницей тишины, в которой он творил. Когда он работал, она не принимала гостей, не пускала родственников, а если дети шумели - утихомиривала их и рассказывала сказки, не отрываясь от шитья. Она терпела его раздражительность, его деспотичный характер, его вечную погружённость в чертежи, откладывала на его рукописи последние копейки. И никогда не роптала.
Они прожили вместе 55 лет. И похоронили пятерых детей. Из семерых. Потом он винил себя, что высчитывал траектории ракет, но не слышал крика души в собственном сыне. А она… молча хоронила детей, одного за другим, стирала свои слезы и продолжала заботиться о нем. Он писал потом: "дети были ангелы (как и жена)".
Приходил пожар. Апрель 1887 года. Дом сгорел дотла. Сгорели рукописи, чертежи, книги, модели - все, что он делал в Боровске. Через два года река разлилась, и вода добила то, что уцелело в огне.
На него писали доносы. Дважды. За неосторожные слова о религии. Однажды донос чуть не стоил ему работы - пришлось ехать в Калугу, тратя на поездку почти все месячное жалованье.
Боровск так и не принял его. Не понял при жизни.
Она пережила его на пять лет и умерла ровно в день их венчания, через 60 лет после той самой свадьбы, когда он вместо любви выбрал стекло и станок.
А он… смотрел в небо. И знал, что мы полетим.
Теперь он здесь в бронзе. Глухой к суете. Смотрит все туда же. В небо.
Циолковский.