КАПКАН | 7
Демид
Дождь барабанит по крыше веранды, создавая плотную стену звука, которая отсекает нас от всего остального мира. Воздух пропитан влагой и запахом озона, но внутри меня всё выжжено чувством вины. Я стою у самого входа, тяжело опираясь плечом о косяк, и смотрю на неё.
Мира сидит на диване, сжавшись в маленький комочек. Её колени подтянуты к самой груди, а подбородок покоится на одном из них. Она выглядит такой хрупкой, такой надломленной, и каждый её вдох отдаётся резкой болью в моём сердце. Я чувствую себя последним подонком. Я поступил как эгоист, и это ещё очень мягко сказано. В тот момент я просто перестал себя контролировать; похоть, эта тёмная, первобытная жажда, захлестнула меня с головой. Я сорвался. Я напал на неё, как голодное животное, забыв о нежности, забыв о том, что она — не просто объект моего желания.
— Было больно? — мой голос звучит хрипло, почти надтреснуто.
Мира не поднимает головы. Она лишь слегка ведёт плечом, и в этом движении сквозит глубокая обида.
— А ты как думаешь? — ворчит она, и в её голосе слышится горечь, смешанная с усталостью.
Я сглатываю ком в горле. Мне хочется подойти, обнять её, загладить всё это, но я боюсь, что она отпрянет.
— Прости, прелесть... Я не должен был, но я это сделал.
Между нами повисает тяжелое, вязкое молчание. Слышно только, как капли дождя разбиваются о перила. Я жду чего угодно: криков, слёз, того, что она выгонит меня прочь. Но вместо этого Мира медленно поднимает на меня взгляд. В её глазах нет ненависти, только скепсис и странное любопытство.
— Ты правда был девственником? — тихо спрашивает она.
Этот вопрос застает меня врасплох. Кажется, ей действительно интересно. Напряжение в моих плечах немного спадает, и я, наконец, решаюсь сократить дистанцию. Я медленно подхожу к дивану и сажусь рядом, стараясь не напугать её резким движением.
— Правда, — отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. — А ты?
Мира коротко, едва заметно качает головой.
Внутри меня мгновенно вспыхивает укол ревности. Меня бесит сама мысль о том, что кто-то другой до меня касался её кожи, видел её обнажённой, входил в её самое сокровенное. Эта мысль обжигает, заставляя челюсти сжаться. Но следом приходит волна странного, собственнического удовлетворения. Я счастлив, что моя первая женщина была именно она. Что мой член, эта часть меня, которая теперь горит от воспоминаний о её тесноте, побывал только в ней.
Я вижу, что она всё еще обижена, но в её взгляде нет той ледяной стены, которую я ожидал. Она не ненавидит меня. Для меня сейчас это величайший успех.
— Тебе понравилось? — спрашиваю я, и, кажется, в моём голосе проскальзывает слишком много надежды.
Мирослава резко выпрямляется, глядя на меня с искренним возмущением. Её брови взлетают вверх.
— Ты вообще думаешь, что говоришь?! Кому может понравиться изнасилование?
Я раздражённо выдыхаю, чувствуя, как внутри закипает протест.
— Я же говорю, что не насиловал тебя!
— А что ты делал?! — вспыхивает она, её голос становится громче. — Я просила тебя перестать!
Я пожимаю плечами, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё клокочет.
— Изнасилование в моём понимании — это когда избивают, душат и ко всему этому жёстко трахают, — я делаю паузу, глядя куда-то в сторону дождя. — По крайней мере, я был свидетелем такого.
Мира замирает. Её гнев на мгновение сменяется недоумением, а затем она выдает едкую, пропитанную сарказмом фразу:
— О, спасибо, что не придушил! Очень любезно с твоей стороны.
— Я бы никогда такого с тобой не сделал, — отрезаю я, и в моём голосе звучит сталь. Я действительно не мог. Даже в самом диком порыве страсти я не хотел причинить ей вред.
Она прищуривается, её внимание переключается на мои слова о прошлом.
— Что значит «был свидетелем»? — спрашивает она, теперь уже с явным интересом.
Я чувствую, как атмосфера между нами меняется. Напряжение всё ещё есть, но теперь оно другое — более интригующее. Я слегка улыбаюсь, глядя на её губы.
— Если хочешь, чтобы я тебе рассказал... Пошли ко мне, — я киваю в сторону дома.
Мира фыркает и закатывает глаза, но в её взгляде больше нет того отчуждения.