Сидим с ребятами в землянке вокруг летают БПЛА НАТО, каждый день может стать последним. Читаем комментарии под постами, много хочется выговориться, но пусть за нас скажут строки этого небольшого рассказа.
________________________________________
«Что вам ещё не хватает»
Госпиталь. Прифронтовой город. Осень 1942 года.
Разговор в коридоре
Разговаривали двое мужчин — один в тулупе, с обмороженным, тёмным лицом, второй в шинели без знаков, отставной военный, пришедший к кому-то из раненых. Стояли они в трёх шагах от койки, не зная, замечает ли их раненый там, и, показалось, им было всё равно.
— Ты пойми, — говорил человек в тулупе, глухо, будто оправдываясь перед кем-то невидимым. — Технику дали. Была техника? Не было. Теперь есть. Катюши — сам видел, дым до неба. Танки новые пошли, ленд-лиз пошёл — американское привезли, машины, мясные консервы, что-то там ещё... немца от Москвы откинули. Откинули?
— Откинули, — согласился второй.
— Откинули. Ну и чего же мы тогда всё отступаем? Ты же сам говоришь, с завода добрые вести идут, всё больше, всё лучше. Так ежели всё больше и лучше — почему мы назад?
Второй молчал.
— Мне вот объясни, — не унимался первый. — Чего нам ещё надо-то? Всё же есть, вот же оно, рядом. Побеждай.
Он произнёс последнее слово не зло и не глупо — просто, как говорят про очевидное.
Раненый, которого звали Семён лежал и смотрел в потолок. В груди у него поднялось что-то тяжёлое и тёплое одновременно, и он понял, что, если сейчас промолчит, — не заснёт всю ночь.
— Товарищ, — позвал он тихо. — Можно вас на минуту?
Оба обернулись.
— Вы про катюши верно сказали, — начал Семён. — Отличная штука. Спорить не буду. Двадцатого числа она нам прямо над головой прошла, свист такой, что у меня в ухе три дня звенело, а что уж у немцев творилось. Красиво. Страшно.
Человек в тулупе приосанился.
— Только не катюши воюют, а человек. Вы всё удивляетесь: «техника, ленд-лиз, от Москвы откинули — почему ж не победа?» А я вам скажу. Вы себе не представляете, с кем наша страна воюет.
Он помолчал, давая им вглядеться.
— Вы думаете, против нас — Германия. Одна страна. Она поменьше нашей будет раз в несколько. Ну, положим, она умелая, положим, наглая. Но одна страна.
— А их не одна, — сказал он.
На стороне Гитлера — вся Европа. Вы слышите? Вся. Не потому, что её на цепь посадили — сначала-то она сама под него легла. Венгрия — дала ему армию. Румыния — дала ему армию и нефть. Финны, итальянцы — под нашим Сталинградом, Словаки, вся Австрия, вся Чехословакия, все заводы чешские — они же теперь ему танки делают. Испанская дивизия стояла под Ленинградом. Бельгия, Голландия, вся французская промышленность вниз головой — на Гитлера. А ещё Польша и вся Скандинавия. А ещё наши заводы фабрики, поля, который враг захватил на Украине в Молдавии в Прибалтике.
— Так что ж это выходит... — начал в тулупе.
— А выходит вот что. — Семён заговорил очень медленно, будто ставил каждое слово. — Когда против тебя идёт вся Европа — это не про технику. Техника, товарищи, у всех одинаковая, ну почти: у немца пушка, и у нас пушка; у немца танк, и у нас танк; у немца самолёт, и у нас самолёт. Только у немца ещё — румынская нефть, чешские заводы, венгерские хлеба, испанская дивизия, французские рабочие, шведская руда, — так что его «одна Германия» — это в действительности миллион квадратных верст, которые на него работают.
Он ещё немного полежал, собираясь с силами, и вдруг заговорил по-другому — тише и медленнее, будто это было труднее, чем всё, что он сказал до сих пор.
— А вот ещё что. Про то, за что мы вообще воюем. И про то, чего нам никакой Ленд-Лиза не даст. Про то, что мы потеряли в себе и до сих пор не вернули.
Он поднял правую руку и тихо разжал пальцы, будто что-то отпускал.
— Против нас вся Европа. Да ничего, говорю вам, потому что воевать можно и одному — с одним автоматом, против десяти. А вот ежели человек не знает, за что он воюет, — у него и десять «катюш» не помогут. У него внутри пусто.
