Потом поднимаю голову и снова смотрю на себя.
Иногда мне кажется, что мои волосы — единственное, в чём папа действительно не даёт мне выбора.
Когда-то я хотела сделать короткую стрижку. Всего лишь немного укоротить волосы, чтобы они перестали мешать.
Папа тогда даже слушать не захотел. Я до сих пор помню, как мама стояла рядом и пыталась скрыть улыбку.
Она всегда умела сглаживать наши с папой споры. Я расчёсываю волосы и наконец оставляю их распущенными. Они падают мне на спину почти до бёдер.
В зеркале я кажусь себе немного старше. Может быть, мама права. Может быть, я действительно выросла. Я быстро поправляю одежду и выхожу из ванной.
Я бегом спускаюсь вниз, надеясь, что папа сегодня в хорошем настроении. Мне нужно сделать это сегодня вечером. Я дохожу до двери столовой, которая приоткрыта.
Я останавливаюсь на пороге. Из-за двери доносится знакомый звон столовых приборов и приглушённые голоса родителей.
Я поправляю волосы и делаю глубокий вдох. За этой дверью мама и папа. А у меня впервые за долгое время есть то, что я хочу сказать им сама.
Я слышу, как мама повышает голос на папу. Я замираю. Мама никогда не повышает на папу голос.
Я ещё секунду не двигаюсь, пытаясь понять, действительно ли услышала её голос. За закрытой дверью столовой царит непривычная тишина между её словами.
— Как ты мог так поступить? Я потеряла своего мальчика из-за Ла Сангре Неро. Я пожертвовала всем ради тебя и Семьи. А теперь ты отнимаешь у меня последнее, что мне дорого. Что с ней будет? Ты хоть подумал о ней?
Я задерживаю дыхание. О ком она говорит?
— Ливия, ты же знаешь, у меня не было выбора. Они меня не спрашивали. Мне просто сообщили, — отвечает папа, и в его голосе звучит смирение.
Я никогда не слышала, чтобы папа говорил так.
Обычно он говорит уверенно и спокойно, будто заранее знает, что делать. Сейчас же в его голосе слышится усталость.
Я кладу руку на деревянную дверь. Что бы ни происходило, я понимаю, что сегодня вечером не могу спрашивать папу. Моё сердце сжимается.
Я думаю о своём младшем братишке Маттео. Ему было бы восемь лет. Ирландцы напали на нас, когда мы выходили из дома одного из папиных друзей. Мне было всего двенадцать.
Шрам над моей бровью до сих пор остался. Я так сильно любила Маттео. Он был самым счастливым ребёнком. Его сияющие глаза повсюду следили за мной, и он всегда мне улыбался.
Я помню тот день слишком хорошо. Иногда мне кажется, что со временем самые страшные воспоминания должны становиться бледнее. Но некоторые вещи не забываются.
Я помню руку братика в своей руке. Помню, как он что-то рассказывал мне, торопясь произнести каждое слово. Помню его улыбку.
А потом всё изменилось за несколько секунд. После этого в нашем доме многое стало другим.
Папа почти перестал говорить о случившемся. Мама старалась не показывать, насколько сильно ей больно.
А я научилась жить с воспоминанием о маленьком мальчике, который должен был сейчас носиться по дому, спорить со мной из-за каких-нибудь мелочей и тайком таскать сладости со стола.
Ему было бы восемь. Я до сих пор иногда думаю об этом.
Я возвращаюсь мыслями в настоящий момент. Теперь я слышу только приглушённое бормотание. Словно папа успокаивает маму.
Я не разбираю слов.
Мама больше не говорит громко. Иногда слышится её тихий голос, затем папин. Их разговор постепенно превращается в неразборчивый шёпот.
Я убираю руку с двери. Мне хочется просто уйти наверх и сделать вид, что ничего не слышала.
Но вместо этого я глубоко вдыхаю и толкаю дверь, открывая её.
Папа держит маму в своих объятиях. Я медлю. В комнате становится тихо.
Папа смотрит на меня поверх маминого плеча, и на мгновение мне кажется, что он тоже не ожидал меня увидеть.
— Мне уйти и вернуться позже? — спрашиваю я, не желая вмешиваться.
Папа отстраняется от мамы. Я не вижу её лица. Не знаю, продолжает ли она плакать.
Мама быстро отворачивается и поправляет волосы, будто пытается привести себя в порядок. Я замечаю, что её пальцы слегка дрожат.
Она не смотрит на меня.
— Нет. Нет. Заходи, пообедай со своим старым отцом, — он улыбается мне.
Я улыбаюсь в ответ и крепко обнимаю его. Он некоторое время держит меня в объятиях, прежде чем прочищает горло.
Его объятия кажутся немного крепче обычного. Я ничего не спрашиваю. Он проводит ладонью по моей спине, а затем отпускает меня.
— Ты голодная?
— Немного.
— Тогда садись. Твоя мама весь день старалась, чтобы мы нормально пообедали.
Мама наконец поворачивается к нам.
— Не преувеличивай, — тихо говорит она.
Папа улыбается.
— Я просто говорю правду.
Я перевожу взгляд с одного на другого. Они оба стараются вести себя так, будто ничего необычного не произошло.
— Твоя мама говорит, что сегодня хлеб пекла ты. Не могу дождаться, когда попробую твой новый рецепт, — говорит он, садясь.
— Я надеюсь, он тебе понравится, — отвечаю я.
— Если это приготовила моя дочь, мне уже должно понравиться.
Я невольно улыбаюсь.
Папа всегда говорил такие вещи совершенно серьёзно. Даже когда я в десять лет впервые решила испечь печенье и умудрилась его пересушить.
Он тогда съел почти всё.
— Ты всё ещё помнишь моё первое печенье? — спрашиваю я.
— Конечно. Я не забуду его никогда.
— Оно было ужасным.
— Было.
Я смеюсь. Мама тоже едва заметно улыбается, хотя глаза у неё всё ещё красные. На несколько секунд за столом становится немного легче.
Я смотрю на свежий хлеб, который стоит перед нами. От него пахнет теплом, мукой и чем-то сладковатым.
Я сама занималась тестом с утра и несколько раз заглядывала в духовку, боясь, что снова что-нибудь сделаю не так.
Папа отрезает себе кусок.
— Выглядит прекрасно.
— Только не говори это до того, как попробуешь.
— Тогда попробую.
Он откусывает небольшой кусок и задумчиво жуёт. Я жду его реакции.
— Ну?
Он смотрит на меня.
— Теперь я понимаю, почему твоя мама так тобой гордится.
Я улыбаюсь, но замечаю, как мама на секунду опускает глаза.
— Очень вкусно, — добавляет папа.
— Правда?
— Правда.
Последние слова заставляют меня на мгновение опустить взгляд. Мы едим молча. Я чувствую напряжение.
Обычно наши обеды совсем другие. Папа рассказывает о делах, мама поправляет его, если он что-то забывает, а я иногда вставляю свою историю, даже если понимаю, что они заняты разговором.
